Чтение онлайн

Последние слезы Джона Коффи.

Все шло нормально, пока я не приехал домой. Уже рассвело, пели птицы. Я припарковал свой «форд», вылез из кабины, поднялся по ступеням заднего крыльца. И вот тут волна печали накрыла меня. Я думаю, причиной стали мои мысли о том, что Джон боялся темноты. Я вспомнил, как мы встретились первый раз, как он спросил, горит ли у нас свет по ночам, и ноги у меня подогнулись. Я сидел на крыльце, наклонившись вперед, и плакал. И оплакивал я не только Джона, но и всех нас.

Джейнис вышла из дома, села рядом со мной. Обняла меня.

— Вы ведь не причинили ему лишней боли?

Я покачал головой, говоря, что нет.

— И он хотел уйти.

Я кивнул.

— Пойдем в дом. — Она помогла мне подняться. Я подумал о том, что и Джон помогал мне встать после того, как мы с ним помолились. — Пойдем в дом, я сварю тебе кофе.

Я подчинился. Прошло первое утро, первый день, затем первая смена. Время вбирает в себя все, время уносит прошлое все дальше, и наконец остается только темнота. Тьма. Иногда мы кого-то находим во тьме, иногда снова теряем. Вот все, что я знаю, и случилось это в 1932 году, когда тюрьма, находившаяся в ведении штата, еще располагалась в Холодной горе.

И электрический стул, естественно, тоже.

Примерно в четверть третьего моя закадычная подруга Элейн Коннолли вошла на веранду-солярий, где я сидел за столом, аккуратно сложив перед собой последние листы. Лицо ее побледнело, а глаза подозрительно блестели. Я подумал, что она скорее всего плакала.

Я же смотрел в окно. Просто смотрел. На холмы на востоке. Правая рука чуть дрожала, но приятной дрожью умиротворения. Я исписался, вытащил из памяти все, что мог. И меня это радовало.

С трудом я заставил себя встретиться взглядом с Элейн: опасался, что увижу в ее глазах ненависть и презрение, но увидел то, что и хотел, — грусть и изумление. Ни ненависти, ни презрения, ни недоверия.

— Хочешь прочитать конец? — спросил я и похлопал по тоненькой стопке. — Я все написал, но я тебя пойму, если ты…

— Вопрос не в том, чего я хочу, а чего нет, — ответила она. — Я просто должна узнать, чем все закончилось, хотя я не сомневаюсь, что ты усадил его на электрический стул. Вмешательства Провидения, с заглавной буквы, пока еще не замечено, если речь идет о простых людях. Но прежде чем я возьму эти страницы… Пол…

Элейн замолчала, словно не знала, как продолжить. Я ждал. Иной раз помочь людям невозможно. Лучше и не стараться.

— Пол, ты здесь пишешь, что в 1932 году у тебя было двое взрослых детей, не один — двое. Если вы с Джейнис не поженились в двенадцать или тринадцать лет, получается…

Я улыбнулся.

— Мы поженились рано, в наших местах это обычное дело, но не такими молодыми.

— Тогда сколько же тебе лет? Я всегда полагала, что тебе чуть больше восьмидесяти, то есть ты моего возраста, может, даже моложе, но если исходить…

— Мне было сорок, когда Джон Коффи прошел Зеленую милю, — ответил я. — Я родился в тысяча восемьсот девяносто втором. То есть сейчас мне сто четыре года, если я не разучился считать.

Она лишь смотрела на меня, не в силах произнести ни слова.

Я протянул ей последние страницы, вспоминая вновь, как Джон прикасался ко мне в своей камере. «Вы не взорветесь», — сказал он тогда, улыбаясь при этой мысли, и я не взорвался… но все равно что-то случилось со мной. Не просто случилось, но и наложило отпечаток на всю мою дальнейшую жизнь.

— Прочти остальное, — добавил я. — Там все ответы, которые я мог дать.

— Хорошо, — прошептала Элейн. — Я немного побаиваюсь, не буду лгать, но… хорошо. Где я тебя найду?

Я встал, потянулся, прислушался к скрипу своего позвоночника. Одно я знал наверняка — от веранды-солярия меня уже тошнит.

— На крикетной площадке. Я хочу тебе кое-что показать, а идти нам как раз в том направлении.

— Что-то… страшное?

В ее испуганном взгляде я увидел маленькую девочку, какой она была, когда мужчины носили летом соломенные шляпы, а зимой — пальто с енотовыми воротниками.

— Нет. — Я улыбнулся. — Не страшное.

— Хорошо. — Она взяла листы. — Я прочитаю их в своей комнате. Встретимся на крикетной площадке… — Она оценивающе взглянула на стопку. — В четыре? Подойдет?

— Абсолютно. — Я подумал о Брэде Доулене. К тому времени он уже уедет.

Элейн взяла мою руку, нежно пожала и ушла. Я постоял, глядя на стол, на котором остался лишь принесенный ею утром поднос. И ни одного листа. Я еще не мог поверить, что справился с этим титаническим трудом… и, как вы увидите сами, все-таки не справился, ибо все, что вы прочтете ниже, написано после того, как я отдал последние страницы Элейн Коннолли. Даже тогда я знал, в чем причина.

Алабама.

Я взял с подноса оставшийся кусок гренка и спустился на крикетную площадку. Сел на солнышке, наблюдая за дюжиной пар, размахивающих деревянными молотками на длинной ручке, поглощенный своими стариковскими мыслями, наслаждаясь теплом, согревающим мои косточки.

Примерно в два сорок пять на стоянку начали подъезжать автомобили тех, кто работал с трех до одиннадцати, а в три на стоянку потянулись сотрудники, смена которых закончилась. Многие уезжали компанией, но Доулен, я заметил, появился на стоянке в гордом одиночестве. Меня это только порадовало: может, мир еще не превратился в ад, раз такие, как Доулен, не могут найти себе друзей. Из заднего кармана торчала книжечка анекдотов. Дорожка к автостоянке проходила мимо крикетной площадки, так что он меня увидел, но не помахал рукой и даже не бросил на меня сердитого взгляда. Я не возражал. Доулен сел в свой старенький «шевроле» с наклейкой «Я ВИДЕЛ БОГА» и уехал, оставив за собой слабый запах машинного масла.

Около четырех Элейн, как и обещала, присоединилась ко мне. Взглянув на ее лицо, я понял, что она снова плакала. Элейн обняла меня, крепко прижав к себе.

— Бедный Джон Коффи. И бедный Пол Эджкомб.

«Бедняжка Пол», — услышал я голос Джейнис.

Элейн вновь заплакала. Теперь уже я обнял ее, прямо на крикетной площадке, под начавшим свой путь к горизонту солнцем. Наши тени словно танцевали. Возможно, в «Сказочном бальном зале», передаче, которую мы слушали по радио в тридцатые годы.