Чтение онлайн

Но я покачал головой и протянул руку. Клер скривила мордашку, достала бумажник из кармана брюк и переложила его в карман моей куртки.

— Мы все унесем, — сказала она, — но именно это меня больше всего интересовало. Не делай круглые глаза. Нет ведь ни бумаг, ни фото, ни чего бы то ни было, что могло бы как-то навести на след. Ты сам в этом удостоверишься. Ты увидишь там десять облигаций казначейства по тысяче каждая. Попытайся понять: это мера предосторожности от несчастного случая…

— Или от неудачи?

Моя дочь была права. Люди, живущие монотонной жизнью, как я, когда встречают нечто необычное, сразу становятся требовательными! Владелец этой палатки имел бесспорное право принять меры предосторожности. По всей вероятности, перед нами недавнее устройство на житье, свидетельством чему было, впрочем, был прогиб на ветках, лежащих на полу. Как ни ничтожна сумма, нас сочли бы виновными в укрывательстве, если б оказалось, что она украдена, но я ничего об этом не сказал. Я только прошептал:

— Почему облигации? Почему не купюры?

— Я думаю, чтоб было меньше искушения тратить. Между тем Клер засовывала в рюкзак все, что попадалось ей под руку. Затем, выйдя из палатки, она начала отцеплять укрепляющие веревки, а я в это время набросился на брезент, стараясь не касаться колышков. Я не прикоснулся также к очагу, довольно замысловатому, сделанному из бочки без дна, перевернутой и поставленной на четыре камня; сверху был положен примитивный вертел: кусок железного прута. В очаге было так мало пепла, что вряд ли им часто пользовались. Постоянный дымок в одном и том же месте и его далеко разносящийся запах быстро раскроют ваше местопребывание: владелец палатки скорее всего устраивал очажки то там, то здесь. Подтверждала это и весьма скудная лесная провизия и в добавление к ней немного глины, наводившей на мысль, что наш друг, решительный эклектик, пользовался иногда способом готовки «на скорую руку»: облепить глиной курицу в перьях или ежа в иголках — и вынуть из костра нечто вроде глиняного горшка, который, чтобы вкусить его содержимое, надо лишь разломить.

— Брр! — сказала Клер. — Как ты себе представляешь зиму здесь?

Я думал об этом. Можно сколько угодно презирать удобства и не принимать свое время, когда каждый стал их рабом, но наши леса не рай, теплый, богатый цветами и фруктами, словно Океания — мечта наших наивных художников. Итак, брезентовые крыши свернуты, скатаны, положены в мешки, и я очень аккуратно, выходя из этой камеры, поставил на место затычку из терновника.

Я решил вернуться сектором, известным под названием «Угольные рвы», который в былые времена, когда мне было двенадцать лет, кишел народом.

Лес тогда был совершенно другим: там насчитывалась сотня лесорубов, распильщиков, орудующих топором, дубиной, чеканом или финской пилой, не считая возчиков, вязальщиков хвороста и с полдюжины изготовителей деревянных башмаков, работающих по буку или ореху, вынимающих середину сабо сперва сверлом, потом тесаком и заканчивающих работу резцом. Там трудилось также, по крайней мере, четыре или пять групп угольщиков, умеющих складывать вязанки хвороста и обугливать их так, чтобы можно было потушить мясо. Проходя одной из их старых «площадок», полянкой, где земля еще оставалась обугленной, я остановился и сказал:

— Как бы то ни было, мужчина этого возраста не удаляется от мира, если на то нет серьезных оснований. Но окончательное ли это решение?

А дальше и позже, когда за горизонтом спешащие сумерки обрисовывали сиреневым туман, поднимавшийся со свежей пашни, где чибисы выклевывали червей, Клер, идя рядом со мной по дороге Круа-От с колеями, наполненными водой, блестящими и параллельными, как рельсы, остановилась и спросила:

— Если я правильно поняла, ты задаешься вопросом: должны ли мы помочь ему в его выборе или, напротив, отвратить его от этого?

Когда мы возвращались, в воздухе повеяло запахами пригорелого сала, начали зажигаться лампы; перед тем, как закрыться ставням, в нимбах приглушенного света появляются забавные порой картинки: кюре, стирающий белье, дочь кондитера, обвившая шею посыльного… Со стороны танцевального зала доносились звуки труб и грохот большого барабана. Несмотря на эти шумы и скромность нашей поступи, занавески соседей отодвинулись, когда я вставил ключ в замочную скважину.

— Он пожарил для нас картофель, — сказала Клер, перед тем как щелкнул замок.

У меня такой же тонкий нюх, и я согласился с ней. Но тут я поднял палец к носу — старый условный знак семьи, означающий издавна: «Оставь меня одного с твоей матерью» или, со стороны Клер, — «Это мое личное дело».

Она тотчас же поняла и исчезла в мастерской под предлогом, что ей надо приготовить работу на завтра. В кухне я увидел повара, опиравшегося только на один костыль левой мышкой, чтобы оставить свободной правую руку. На тефлоновой сковородке жарилась картошка (сорт выбран правильно: не «бентж» для пюре, не «вьола» для рагу. Из трех тазов, фигурирующих в моем погребе, взяли лишь «бель де ла фонтеней»). Приборы лежали на клеенке, на которой мы с дочерью едим, когда нет гостей. В мойке лежал стакан с остатками шоколада. Мне объяснили:

— Леонар только что ушел.

Мой синий садовый фартук с карманом на животе облекал мой экс-костюм, тесемочки фартука были аккуратно уложены и связаны на животе.

— Вам дважды звонили. Сначала некий инспектор Рика из поисковой бригады. Он завтра перезвонит.

Ни тени страха. Деревянной ложкой, которая не царапает тефлоновое покрытие, он переворачивал круглые дольки картофеля, на диво хрустящие. Через минуту он добавил:

— Еще журналист. Я его обескуражил.

— Вы написали свое имя?

— Простите, я никогда не пишу.

Ну да, почерк может тоже выдать. Я сел на свой соломенный стул, на свое место и не заметил ни малейшего смущения, когда вынул из кармана его бумажник.

— Десять тысяч, не так ли?

— Да, десять, благодарю.

Я рассчитывал, что ко мне протянется рука, чтобы я вернул предмет его владельцу, и что я услышу от него слова уверения, на которые я, как мне кажется, имел право рассчитывать. Так как он рылся в пластмассовой коробке с ячейками, чтобы достать оттуда шесть яиц в зеленоватой скорлупе — утиные яйца, я долго мучился, прежде чем найти формулу, которая не выглядела бы вопросом, но вызвала бы ответ.