Чтение онлайн

«Да, видно, он не на шутку обиделся», — огорчился Андро Гангия. Задумавшись, он не заметил огромной лужи, и машина на большой скорости въехала в грязь.

Тариел Карда всегда проводил заседания стоя. Он ходил вокруг стола и останавливался возле того, к кому обращался. Этим он часто ставил собеседника в неловкое положение. Если собеседник пытался подняться, начальник стройки удерживал его, кладя ему руку на плечо. На сей раз начальник управления обращался ко всем сразу и поэтому не отходил от своего места.

— Товарищи, прошло уже больше года с тех пор, как главный инженер Андро Гангия представил свои поправки к генеральному проекту. Эти поправки несколько раз обсуждались и наверху, и у нас, но, к сожалению, конкретного решения по ним так и не было принято. У этих поправок, как вам известно, есть свои противники и свои сторонники. Сегодня на нашем совещании присутствует начальник «Главводхоза» товарищ Васильев Валентин Иванович. Мы должны сообща рассмотреть этот вопрос. Он представляется нам чрезвычайно важным и не терпит отлагательства.

— Удивительно, как это мы терпели до сих пор, — с горечью заметила Серова, сидевшая наискосок от Важи Джапаридзе.

Васильев одобрительно посмотрел на Галину Аркадьевну.

— Согласен, что и говорить, — подтвердил Тариел Карда. — Нас вынуждали терпеть. Как я уже сказал, у поправок были свои противники. Это прежде всего те, кто этот проект разработал и утвердил. Проект предусматривает осушение двухсот двадцати тысяч гектаров. Андро Гангия подсчитал, что для выполнения такого объема работ при нынешней технике и рабочей силе потребуется не меньше двадцати лет...

— А кто в этом сомневается?! — спросил начальник строительства Чаладидского участка Спиридон Гуния.

— Иные сомневаются, — ответил Карда, — их гипнотизируют масштабы строительства: шутка сказать, двести двадцать тысяч гектаров. Штурм болот широким фронтом — ведь звучит...

— Этим иным не доводилось, видно, встречаться с жителями чаладидских селений — сказал Спиридон Гуния. — А вот мы каждый день рядом с ними живем, и сердце кровью обливается, глядя на них. Вот бы этих иных в их шкуру и заставить ждать двадцать лет...

— Да, товарищи, люди живут в невыносимых условиях, — продолжал начальник управления строительства. — Они с 1925 года ждут осушения болот, ждут уже двенадцать лет, но ни на одном массиве дело так и не сдвинулось с места — не осушено ни единой пяди земли. В своих поправках Андро Гангия предлагает всю технику и рабочую силу, разбросанную на площади в двести двадцать тысяч гектаров, сосредоточить на массивах, расположенных на правом берегу Риони... — Начальник управления строительства повернулся к Васильеву: — Это те самые заболоченные земли Чаладидского участка, Валентин Иванович. — Карда взял в руки папиросный коробок и вновь положил его на стол: — В своих поправках Андро Гангия требует — да, да, требует, а не предлагает! — в максимально короткие сроки разработать технико-экономический проект из расчета пятидесяти тысяч гектаров. Эту площадь мы сможем осушить в три года и передадим ее на освоение колхозам и совхозам.

Через открытые окна в ночной тишине отчетливо слышался рокот моря. Небо сплошь было в обложных тучах — ни зги не видать.

Васильеву бросилось в глаза полыхающее жаром и мокрое от пота лицо Андро Гангия.

— Вам нездоровится, Андрей Николаевич? — спросил Васильев.

— Что-то лихорадит, — ответил Гангия, — здесь у нас каждый второй болен лихорадкой. А в чаладидских селениях и того больше.

— И в таком состоянии работают люди? Вы сказали, двенадцать лет? — недоверчиво переспросил Васильев.

— Вот именно. А мы сидим сложа руки и ждем, когда же наконец утвердят поправки Андрея Николаевича. Как подумаешь об этом, зло берет.

— Не мешайте! Дайте же хоть слово вставить начальнику строительства, — раздался гнусавый, пронзительный голос Исидоре Сиордия, сидевшего у стены. Сиордия был прорабом Ланчхутского участка. Хронический насморк отравлял ему жизнь. Дышать носом он не мог, сердце его было переполнено ядом. Удачливым он завидовал, над бедолагами подтрунивал. Таким же был и его отец, взводный меньшевистской гвардии Татачия Сиордия. Исидоре и лицом и комплекцией весь в отца, да и характером он был ему под стать. Своими узкими глазками без ресниц он пристально уставился на Серову.

— Начальнику управления мы не помешаем, а вот нам помешали, да еще как, — отрезала Серова, даже не повернувшись к Сиордия, которого она не выносила.

Васильеву явно была по душе горячность Галины Аркадьевны, и, стремясь подзадорить ее, он с улыбкой бросил:

— Ну, это уж чересчур, Галина Аркадьевна.

— Это еще как сказать. Чужая беда, как известно, не болит.

— Ох и вспыльчивы же вы, Галина Аркадьевна! И давно вы в Грузии живете? — спросил Васильев. — Настоящая грузинка, и только.

— Три года — немалый срок. Известное дело: с кем поведешься, от того и наберешься, — вставил в разговор реплику Андро Гангия.

— Ну что ж, такую переимчивость остается только приветствовать, — отозвался Васильев и с виноватым видом повернулся к Карда: — Прошу прощения, Тариел Григорьевич, продолжайте, пожалуйста.

— Поправки к генеральному проекту, предложенные Андро Гангия, предусматривают свертывание работ на Ланчхутском участке, расположенном на левом берегу Риони, и переброску всей рабочей силы и техники на правобережные массивы. Вот в чем суть поправок Андро Гангия, — закончил свое выступление Тариел Карда. — Кто желает высказаться?

— Первое слово, как я понимаю, за противниками поправок, — сказал Васильев.

— Прошу вас, товарищ Васо. Это заместитель начальника строительства Ланчхутского участка, — пояснил Васильеву Карда.

Встал Васо Брегвадзе, пожилой, кряжистый мужчина. Он снял очки, подул на стекла, протер их платком и снова водрузил на переносицу.

— В-в-вот если бы эти поправки были сделаны в 1925 году, я, не раздумывая, первым поддержал бы их. — Брегвадзе, начиная говорить, всегда заикался. — Но теперь, в 1937 году, перекройка генерального плана и сокращение фронта работ с двухсот двадцати тысяч до пятидесяти тысяч гектаров предоставляется мне по меньшей мере... — Он заметно волновался, руки его поминутно упирались в стол, но унять волнение ему никак не удавалось. — Г-г-где, спрашивается, мы были до сих пор?!