Земля
Шрифт:
— Мне нужно сто серебряных монет.
Или:
— Вот хорошие ворота. Починка обойдется совсем дешево, и они будут, как новые.
Или:
— А вот здесь нужно поставить длинный стол.
И Ван-Лун курил и отдыхал, сидя во дворе, и отдавал ему серебро, монету за монетой, потому что он без труда получал серебро с земли после каждого урожая, когда бы оно ему ни понадобилось, и ему не жаль было с ним расставаться.
Он так и не узнал бы, сколько дает, если бы его средний сын не пришел к нему во двор однажды утром, когда солнце едва поднялось над стеной, и не сказал:
— Отец мой, разве не будет конца этому швырянью деньгами? Да и к чему нам жить во дворце? Если бы эти деньги отдать в рост из двадцати процентов, они принесли бы немало серебра, — а какая польза от всех этих прудов и цветущих деревьев, которые не приносят даже плода, и от всех этих никчемных лилий?
Ван-Лун видел, что братья еще будут ссориться из-за этого и сказал торопливо, чтобы его оставили в покое:
— Ведь это все в честь твоей свадьбы.
Тогда молодой человек ответил, улыбаясь кривой и вовсе невеселой улыбкой:
— Странно, что свадьба стоит в десять раз дороже невесты. Ведь это наше наследство, которое должно быть поделено между нами, когда ты умрешь, тратится теперь зря ради того только, чтобы тешить гордость моего старшего брата.
Ван-Лун знал упорство своего среднего сына, знал, что его не переспоришь, и потому сказал торопливо:
— Хорошо, хорошо, я положу этому конец, я поговорю с твоим братом и закрою свою руку. Довольно. Ты прав.
Молодой человек принес с собой список, где было записано, на что истрачены деньги его братом. Ван-Лун увидел, какой длинный был этот список, и сказал поспешно:
— Я еще не ел, а я уже стар и чувствую слабость по утрам, пока не поем. Отложим до другого раза.
Он повернулся и пошел в свою комнату, прекратив этот разговор.
Но в тот же вечер он обратился к старшему сыну и сказал ему:
— Кончай красить и полировать. Довольно! Мы ведь все-таки крестьяне.
Но молодой человек ответил с гордостью:
— Нет, мы не крестьяне. В городе нас начинают называть «знатное семейство Ван». Нам подобает вести жизнь, достойную этого имени, и если мой брат ценит деньги только ради них самих, то нам с женой придется поддержать честь имени.
Ван-Лун не знал, что люди так называют его дом, потому что, состарившись, он редко бывал в чайных домах и еще реже на хлебном рынке, с тех пор, как там был его средний сын и вел за него дела. Но втайне ему это польстило, и он сказал:
— Так что ж, даже знатные семьи ведут свое начало от земли, и корни их в земле.
Но молодой человек ответил бойко:
— Да, но они подымаются над землей. Они ветвятся и приносят цветы и плоды.
Ван-Луну не понравилось, что сын отвечает ему так бойко и свободно, и он прикрикнул:
— Я сказал то, что сказал. Перестань швырять серебро. А корни, чтобы принести плод, должны глубоко врасти в землю.
Настал вечер, и Ван-Луну хотелось, чтобы сын ушел с этого двора к себе. Ему хотелось, чтобы сын ушел и оставил его в покое, ему хотелось побыть в сумерках одному. Но сын не давал ему покоя. Этот сын готов был слушаться отца, потому что он был доволен комнатами и дворами, по крайней мере сейчас, и сделал то, что хотел, но все же он начал снова:
— Пусть этого будет довольно, но есть еще другое дело.
Тогда Ван-Лун швырнул трубку на землю и закричал:
— Неужели меня никогда не оставят в покое?
Но молодой человек продолжал упрямо:
— Это не для меня, и не для моего сына, а для моего младшего брата, который приходится тебе сыном. Не годится ему расти невеждой. Нужно его чему-нибудь учить.
Ван-Лун взглянул в удивлении, потому что это была новость. Он давно уже решил, чем должна быть жизнь его младшего сына, а теперь сказал:
— Моим домашним незачем больше набивать головы иероглифами. Довольно и двоих ученых. А к нему перейдет земля после моей смерти.
— Да, но от этого он плачет по ночам, и от этого он бледен и тонок, словно тростинка, — отвечал старший брат.
Ван-Луну и в голову не приходило спрашивать младшего сына, как он хочет устроить свою жизнь, потому что он решил, что один из сыновей останется на земле. Слова старшего сына ошеломили его, и он замолчал. Он медленно подобрал трубку с земли, раздумывая о младшем сыне. Это был юноша, не похожий на братьев, молчаливый, как его мать, и потому, что он был молчалив, никто не обращал на него внимания.
— Ты это от него слышал? — неуверенно спросил Ван-Лун старшего сына.
— Спроси его сам, отец, — ответил молодой человек.
— Да, но один из моих сыновей должен быть на земле! — вдруг начал Ван-Лун, повысив голос.
— Почему, отец? — возразил молодой человек. — Ты богат, и твоим сыновьям незачем походить на рабов. Это не годится. Люди скажут, что у тебя злое сердце. «Вот человек, который сделал своего сына батраком, а сам живет, словно князь». Вот что скажут люди.
Молодой человек говорил с умыслом, так как знал, что его отец очень заботится о том, что скажут о нем люди, и продолжал:
— Мы могли бы нанять для него учителя или послать его в школу на Юг, и так как у тебя есть помощники в доме — я и мой средний брат, — то юноша может выбрать то, что ему нравится.
И Ван-Лун сказал наконец:
— Пошли его ко мне.
Через некоторое время вошел третий сын и остановился перед отцом. Ван-Лун посмотрел на него, желая понять, что он такое. И он увидел высокого и стройного юношу, не похожего ни на мать, ни на отца, но серьезного и молчаливого, как мать. Он был красивее матери и гораздо красивее всех детей Ван-Луна, кроме второй дочери, которая ушла в семью мужа и больше не принадлежала к дому Ванов. Но лоб юноши пересекали, портя его красоту, густые черные брови, слишком густые и черные для его молодого лица, и когда он хмурился, — а хмурился он часто, — эти черные брови сходились на переносице широкой прямой полосой. Ван-Лун пристально посмотрел на сына и, разглядев его как следует, сказал: