Чтение онлайн

И словно бы вспорхнуло что-то из темного угла под потолок. Димка принес из чулана лестницу и достал с антресолей синюю сумку USSR, порылся там и нашел членский билет библиотеки МСХА имени К.А.Тимирязева. Тот же человек — Федор Волкомуров, 1992—1993 год, но фотография была вырвана, лишь клочок в самом низу — уголок рубашки и шея. Без сомнения это была его рубашка и его шея, это были родная ткань, родная кожа. Танюха иногда просила освободить антресоли от хлама прежних жильцов, а у Димки руки не доходили выбросить эту сумку с оборванной ручкой, эти слежавшиеся письма, лекции по агрохимии, почвоведению и бахчеводству, разлохмаченные блокнотики, все эти обрывки и осколки чьей-то жизни. У Димки занемела спина, он боялся оглянуться, казалось, кто-то смотрит на него.

Трубку телефона по номеру из объявления сняли сразу, а потом автоответчик попросил четко назвать имя, фамилию, отчество. Это была поисковая служба передачи “Жди меня”.

— Федор… Волкомуров, — осторожно сказал Димка.

В перебивках между соединениями женский голос тревожно спрашивал: “А вы уверены, что вас никто не ищет”? Через несколько минут автоответчик выдал информацию по запрашиваемому субъекту — его искал совершенно неизвестный Димке человек из деревни на Южном Урале, почти на границе с Казахстаном.

В учебном отделе Тимирязевской академии Димке сказали, что Федор Волкомуров, подающий надежды студент факультета почвоведения и агрохимии, пропал осенью 1996 года.

“Знаменательный год — 1993-й. В этом году отец вышел из колхоза. Он и еще несколько мужиков стали фермерами, а начальником над ними — бывший агроном. Когда я был маленьким, отца несколько раз выгоняли из колхоза, в основном за пьянку, за одинокую, злую правду, за неуважение к руководству. Он пил после этого, радуясь свободе и безделью. А когда трезвел, шел каяться и проситься обратно. И вот он ушел сам. Ему вырезали землю. Со свинарника дали двух свиней, с МТФ — двадцать баранов и три коровы. Оказывается! — колхоз — это было общее хозяйство, в котором всегда жила и наша Волкомуровская часть. На виду у всей деревни мы вели своих животных обратно. А в мире ничего не случилось: светит солнце, шумят листья и следы остаются на земле. Коров мы привязали к тарантасу. Отец погонял лошадь и со смехом кричал встречным людям: “Все! Кончилась советская власть!” А потом закуривал, и руки его тряслись. “Да здравствует свобода! Ура, товарищи!” — куражился отец, он не мог проехать молча, это было бы страшное зрелище и невыносимая тишина.

Нескольких баранов отец свез самогонщикам, а других, вместе со свиньями продал и в складчину с коллегами фермерами купили “Беларусь”. Остались только коровы. Мне они казались праправнучками тех коров, которых наш прадед когда-то свел на колхозный двор, но они не похожи на домашних своих родственниц — они другие, и клеймо выжжено на рогах”.

— Алле, чувак, расслабься, что с тобой?! — Танюха пощелкала пальцами.

— Со мною что-то не то, — признался Димка. — Я всегда чувствовал, что я — это не я.

— Не ты? — усмехнулась Танюха, но, увидев, что Дима серьезен, постучала пальцем по виску и добавила: — Ты не выспался, что ли?

— Да, точно, как будто спал и вдруг проснулся. Я чувствовал себя не на своем месте, я недоумевал от работы, которой занимаюсь, не делал ничего из того…

— Да делай что хочешь — увольняйся, уезжай, бросай меня здесь, — ее бескостный, упруго-резиновый подбородок задрожал, на нем покраснели ямочки. — А я, дурында, учиться собралась, в кои-то веки.

— Я не виноват, что ты всю юность тусила и колбасилась, как ты сама говоришь.

— Ну, спасибо, вот я уже и старухой стала.

— Извини, Таня, начнем с того, что ты — точно не психолог.

— Не психолог, да! И даже еще не мать!

— Таня!

— Что, Дима?!

— Какая же ты тварь! — в бессильной ярости заорал Димка, последним уголком сознания понимая, что надо срочно уводить себя, иначе он ее ударит, измочалит всю.

— Давай, ударь, если трахнуть не можешь! — у нее заплясал подбородок, она зарыдала и упала на постель.

Димке чего-то страшно хотелось, он словно бы по привычке сунул руку в карман и нащупал мобильник, ключи, но еще чего-то недоставало. “Я же хочу курить!” — с наслаждением понял он. Этого с ним никогда раньше не случалось.

“На остановке стояли женщины. Я рассеянно кивнул всем и быстро пошел от автобуса. О приезде не предупредил, но сердце так стучит, что моего приближения не могли не заметить. Прошел второй переулок, а из калитки осторожно вышли мама и Барсик. Мама наклонилась, всматриваясь. Я не выдержал, помахал рукой и тихо засмеялся. Она всплеснула руками, лицо ее искривилось и пошла навстречу, коротко и быстро перебирая полными ногами. Барсик неуверенно вильнул хвостом, припал к земле.

— Это я, да, — хрипло сказал я.

От быстрой поступи у мамы вздрагивали губы, она заплакала. Барсик заскулил, отчаянно завилял хвостом и всем телом, едва не валясь с ног. Мама обнимала меня и не касалась пиджака кистями. А я растопырил руки и не мог наклониться, чтобы поставить чемодан и сумку.

— Приехал, все, приехал, — голос мой прерывался.

Какая-то могучая сила выдавливала из Барсика непрерывный писк, елозила собачку по земле, била об мои ноги. Мы вошли во двор, забыв пропустить его. Он заскулил, суматошно скребя калитку.

— Совсем, что ли, очумел от радости? — удивилась мама. — Вон же твоя дырочка в заборе.

В сенях жарко, как в бане, и пахнет хлебом.

— Вы хлеб печете, мама?

— Хлебный-то закрыли! — радуясь, что сообщает новость, сказала она. — Все сами пекут. Кому охота т а к и е деньги на казенный хлеб транжирить. Продавщицы аж плакали...

Я слушал, а сам переставлял чемодан с места на место, наконец, водрузил на табурет. Мама села и все говорила, намеренно не замечая его. При виде покупок запричитала.

— Федя, зачем тебе это надо было?! Уйму денег потратил! — сокрушалась она. — Мы бы и так перебились.

— А вот папе фермерский комбинезон. Я его в секонд-хенде нашел.

Мама щупала джинсовую ткань и что-то прикидывала в уме.

— Да ну его! Фермера нашел! Он напьется и потеряет где-нибудь.

— Тогда ж только в трусах домой придет! — я испугался, что она припрячет комбинезон.

— А что, не приходил? Приходи-ил, и не раз!

Пили чай с хлебом и сливками. Стол вынесли из сеней во двор, под березу. По-деревенски низко проплывали легкие громады облаков. Я подносил пиалу к лицу, а в ней дрожит солнце, чуть наклонял вбок — отражается ветвь березы, по краю курчавится облако. Трогал губами золотистый дрожащий шар, пил и представлял, что мы с мамой на небесах.