Чтение онлайн

Нет, не такой жизни хотел себе Даниил.

Надо было уходить, пока не поздно. И он ушёл.

Ночью он плохо спал. Он думал о ней. Его даже подмывало плюнуть на всё и пойти на ж/д вокзал, зная, что она там дожидается своего поезда. Но он сдержал себя. Сказал себе «нет». И не пошёл.

И так он промаялся около трёх недель. До той поры пока, не выдержав этой душевной маеты, не оказался в объятиях Никки.

Иногда он тоже думал: а не ждёт ли его то же самое с Никки? Но нет — никаких подобных видений ему не приходило. С ней он не видел себя в старости. И от неё не исходило тех тяжёлых, прилипчивых флюидов, как от Оливы. С ней ему просто было покойно, хорошо.

И он, хоть и по-прежнему говорил, что не свяжет себя отношениями — нырнул в эти отношения с Никки, как в беспамятство.

Олива, приехав в Москву, была зла на Даниила. Потом, когда волна обиды сошла, как это бывает у вспыльчивых, но отходчивых людей, она стала думать, что надо бы помириться. Надо бы написать ему письмо, что ли… Ведь и поссорились-то по её собственной дурости. Но, с другой стороны, он мог бы не уходить так легко… Если бы любил по-настоящему, не ушёл бы.

Но он и не писал ей в агент, вот в чём дело. Может, тоже обиделся. Ведь она кричала на него, что ненавидит. Любой бы обиделся на такое.

И вот как раз в тот момент, когда она решилась, наконец, сделать первый шаг к примирению, на горизонте вновь нарисовался Салтыков. Точнее, нежданно-негаданно объявился со звонком на мобильный.

— Привет-привет! Не разбудил? — раздался в трубке салтыковский голос, — С праздником тебя! Ик… С днём святого Валентина…

— Спасибо… — растерянно произнесла Олива, поняв, что её собеседник по случаю праздника уже успел прилично поднабраться.

— Сслуушай, Оливка, — перешёл Салтыков «к делу», — Знаешь, я чё придумал? Мы тут с Димасом летом после диплома хотим в Питер к Майклу махнуть… Не хочешь с нами?

— С вами в Питер?..

В Питер! В город на Неве! С Салтыковым и Негодяевым!..

Олива даже мечтать о таком не могла. Сердце, против её воли, радостно забилось в предвкушении новых головокружительных приключений.

— А Даниил? — внезапно вспомнила она.

— Что Даниил? — переспросил Салтыков. — А-а, членистоногий, что ли?.. Ой, прости, — поправился он, — Я просто думал, вы это… уже всё, разбежались…

— С чего ты это взял? — сухо спросила Олива.

— А ты разве не в курсе?..

— В курсе чего я должна быть?

— Ну, видишь ли, я не знаю, как тебе об этом сказать…

— Говори! — потребовала Олива.

— Это, конечно, не моё дело… — замялся Салтыков, — Но, поскольку мы с тобой друзья, я не имею права скрывать от тебя то, что видел…

— Что ты видел? Да говори уже, не тяни!

— Ну, в общем… Я видел его тут на улице с другой девчонкой.

— Когда?

— В понедельник шли с Пахой из универа и увидели…

— Что вы увидели? Как она выглядела?

— Да какая-то… Я особо не разобрал… Шли, обнимались как два голубка…

— Она была маленького роста?

— Да… и хромая ещё какая-то…

Олива промолчала. Она не знала, как реагировать. Новость, безусловно, оглушила её. Выходит, у Даниила давно была связь с этой Никки. А она, дура, верила, что они просто друзья… Друзья, как же!..

— А зачем ты мне всё это рассказал? — спросила она у Салтыкова.

— Прости, я не хотел. Я думал, ты и так знаешь… Ну дак чё, в Питер-то едем, или нет?

— В Питер?.. — заторможенно переспросила Олива, — А, в Питер… Не знаю…

Она машинально продолжала держать трубку у уха, но его слова сливались для неё в какой-то пустой и бессмысленный набор звуков.

— Да не горюй ты так, Оливка! Он мизинца твоего не стоит! Я вообще никогда не понимал, чё ты в нём нашла — дурак дураком! Чё ты с ним видела-то? Мы с тобой знаешь, как веселиться будем? Этим летом в Питере затусим, потом на юга поедем, будем гудеть на полную катушку!..

— Никто и не горюет, — бодрясь, оборвала она Салтыкова.

— Ну, дак как? Едешь, нет?

— Еду! — быстро отвечала Олива, — К чёрту Сорок Второго! Я еду с вами в Питер.

…Поговорив с ней, Салтыков, не мешкая, тут же набрал другой номер.

— Аллоу, Майкел? Ну чё — всё пучком! Короче, жди летом в гости.

И, понизив голос, добавил:

— Птичка залетела в клетку.

***

Часы в большой гостиной на первом этаже медленно пробили три раза.

Наверху, в спальне Димы Негодяева, было сумрачно, почти темно. На улице вовсю светило июньское солнце, пели птички и цвела акация, лишь на окно Диминой спальни были опущены жалюзи. Дима не любил яркого солнца — дневной свет мешал ему спать. Он лежал ничком на постели, зарывшись лицом в подушки и скинув с себя одеяло; но он уже проснулся, несмотря на то, что глаза его были закрыты.

Часы в гостиной смолкли; но в передней тут же послышалась мелодичная трель дверного звонка. Не открывая глаз, Дима лениво повернулся на другой бок и ещё глубже зарылся курчавой головой в мягкие подушки.

«Открывать не буду, — сонно подумал он, — Отстаньте вы от меня все. Поспать человеку не дадут…»

Однако в дверь всё звонили и звонили. Звонок был мягкий, мелодичный, затихающий через секунду — Дима ненавидел резкие звуки, так же как и резкие запахи духов: у него болела голова и от того, и от другого. Он не выносил шума, громких человеческих голосов, у него болели глаза от яркого света. А ещё он терпеть не мог в людях такое качество, как настырность. Вот и теперь его раздражали звонки в дверь, но, разморенный сном, он не мог заставить себя подняться с кровати и спуститься на первый этаж.