Жара в Архангельске
Шрифт:
«Вроде всё взял, ничего не забыл, — подумал он, спускаясь на первый этаж, — Ах да, питерская симка! Вот вечная моя рассеянность — так и уехал бы без неё…»
Саня снова поднялся на второй этаж и направился в комнату брата.
— У тебя питерская симка? — спросил Саня у Димы, — Она должна быть у тебя; я помню, я её тебе отдавал.
Дима выдвинул ящик стола и, достав оттуда небольшую шкатулку, высыпал из неё на стол несколько симок.
— Нет, этой здесь нет, — сказал Саня, — Где же она?
— Значит, она у Салтыкова, — ответил Дима, убирая симки обратно в ящик стола, — Точно у него: он у меня брал эту симку, когда в Питер к Москалю ездил.
— А где я его теперь найду? Они же щас вроде с Оливой на Медозере; а у меня самолёт через три часа.
— Да нет, я думаю, они уже вернулись. Но ты позвони ему на мобилу, уточни.
…Свернув с улицы Тимме во двор, Саня с трудом нашёл дом 23-б и, поднявшись на девятый этаж, пошёл по тёмному смрадному коридору, отыскивая квартиру 87. Остановился у обшарпанной деревянной двери, нажал кнопку звонка.
«Кошмар, в каком свинарнике они тут живут, — подумал он, с отвращением осматривая облупившуюся краску на стене и прислушиваясь к гулу сквозняка в тёмном коридоре, — Неужели люди ещё могут жить в таких жутких домах за этими облезлыми дверьми, ходить по этим вонючим и смрадным коридорам… Неужели они нормально себя чувствуют в такой обстановке?..»
Салтыков открыл дверь. Лицо его было помято, волосы взлохмачены, глаза заспанны. Зевая, он пропустил Саню в прихожую.
— Вы спите, что ли? — спросил Саня.
— Ага, спим… — зевнул Салтыков, — Симка твоя у меня в телефоне, щас я её тебе отдам. Пошли в комнату.
Саня зашёл в комнату и тут же сконфузился. На постели, скинув с себя простыню, спала Олива, лёжа на спине и раскинув руки.
— Ой, что же это я зашёл… Она тут спит…
— Да ладно, я её щас разбужу!
— Зачем? Не надо, пусть спит, — сказал Саня, — Я сейчас уйду, только симку заберу.
— Куда такая спешка? В покер бы сыграли, — Салтыков достал симку из телефона.
— Некогда; у меня самолёт в восемь часов, а надо ещё регистрацию пройти в аэропорту…
— Яасно. Ну, бывай, Саня. Майклу привет! И Максу Капалину тоже.
Закрыв за ним дверь, Салтыков вернулся в комнату. Олива уже не спала и, сидя в постели, хмуро разглядывала свою забинтованную кисть правой руки.
— Мелкий, чай будешь? — походя, спросил он её.
— Чай… — фыркнула Олива, — Как будто ничё не произошло…
— Мелкий, ну прости меня… Сам не знаю, как так получилось… — Салтыков сел рядом с ней и осторожно разбинтовал её руку, — Да и ожог-то совсем пустяшный: заживёт.
— Ага… Как на собаке, — Олива встала, — Спасибо, что хоть мордой в костёр не ткнул.
— Мелкий, ну чё ты, в самом деле… Всё же нормально, — пробормотал Салтыков, пряча глаза, — Ну, приревновал…
— Ага, приревновал. Сегодня так приревновал, что в костёр швырнул, завтра изобьёшь до полусмерти. И ты считаешь такие отношения нормальными?
Олива вышла на балкон. Присутствие рядом Салтыкова было противно ей, как никогда; она уже тысячу раз пожалела о том, что связалась с ним. Она снова вспомнила прошедший день, эту безобразную сцену на Медозере, вытряхивание спящего Хрома из палатки, вымогательство Салтыковым денег у Хром Вайта за шашлык, за который Салтыков из своих денег не заплатил ни рубля; вспомнила, что и за эту квартиру заплатила она, а не он, а перед тем, как пойти в поход, он снова стрельнул у неё пятьсот рублей якобы «на всякий случай», и Олива, проклиная себя за мягкотелость, снова не отказала ему. А утром, когда вернулись из похода, пошли не в травмпункт, а в городскую аптеку, и там, показывая ожог провизору, Олива соврала, что поскользнулась и упала в костёр сама. И, опять-таки, бинты и мазь от ожога покупали на её, Оливы, деньги…
И теперь Олива, стоя на балконе и кляня себя за бесхарактерность, готова была взорваться в любую минуту. Её уже подрывало на истерику, тряслись руки.
— Мелкий… — Салтыков вышел на балкон и хозяйским жестом похлопал Оливу по попе.
— Я тебе не мелкий. Запомни это! — зло отчеканила она сквозь зубы, — Если ты всех своих многочисленных бывших девушек настолько не уважал и называл всех без исключения этими пошлыми уменьшительными именами, то со мной это не выйдет! Я требую уважения к себе! И не смей меня так хлопать по жопе! Я тебе не проститутка какая-нибудь!
Олива, лихорадочно уцепившись ногтями за парапет, высунулась с балкона, глядя вниз. Салтыков испуганно схватил её за руку.
— Не трогай меня!!! — вырываясь, крикнула она.
— Отойди от края, у меня голова кружится, глядя на тебя! Ты же упадёшь!
— Ну и что? Я лучше упаду туда вниз, и разобьюсь, чем буду жить с тобой! — истерично крикнула Олива, — Я ненавижу тебя! Презираю!!! Я не хочу быть очередной игрушкой в твоих грязных лапах! Убирайся отсюда вон!!!
«Опять начинается…» — промелькнуло в голове у Салтыкова. Но он не уходил с балкона, благоразумно решив переждать «грозу».
— Почему? Почему ты всё время строишь из себя «хозяина жизни»?! — Олива резко обернулась к нему, гневно сверкнула глазами из-под чёлки, — Почему ты думаешь, что ты такой крутой перец, что тебе всё можно?! Президентом себя возомнил? Да ты никто, ничто, и звать тебя никак!!!
Салтыков остолбенел. Никогда ещё никто не осмеливался говорить ему таких вещей. Он побагровел: Олива задела его в самую точку.
— Ты ошибаешься, мелкий…
— В чём я ошибаюсь? В том, что ты ничтожество? — она приблизила к нему своё искажённое гневом лицо, — А ты хоть раз пробовал узнать, что думают о тебе люди? Сходи, узнай, или спроси меня — я тебе скажу!
— Почему ты такого низкого мнения обо мне?
— Почему? Посмотри сюда, и ты поймёшь, почему! — Олива выхватила маленькое зеркальце и сунула его в лицо Салтыкову, — На, смотри, кто ты есть! Урод!
Салтыков увидел в зеркальце часть своего квадратного прыщавого лица, бугристый покатый лоб, заплывшие маленькие глаза, большой пухлый рот. Он это видел в зеркале всю жизнь, но ему никогда и в голову не приходило, что лицо его безобразно. И только теперь, когда Олива унизила его, он впервые в жизни осознал, что некрасив, и досадливо отвернулся от зеркала.