Чтение онлайн

– Да, это точно.

– Когда вы разговаривали с мужем во вторник вечером, он ничего не говорил насчет жары?

– Он сказал, что днем было девяносто восемь градусов. [3]

– Но он не говорил, что в квартире очень жарко, нет? Что кондиционер не тянет или что-нибудь в этом духе?

– Нет, не говорил.

– Или что он вызывал ремонтника его чинить?

– Нет.

– Понимаете, я пытаюсь выяснить, кто же мог его выключить. Если бы кондиционер кто-то чинил, тогда его могли бы оставить выключенным случайно...

– Нет, Джерри ничего не говорил насчет того, что кондиционер чинили.

– Угу, – сказал Карелла. – Берт?

– Еще несколько вопросов, и мы уйдем, – сказал Клинг. – Извините, что отнимаем у вас так много времени...

– Ну что вы! – сказала Энн.

– Не можете ли вы припомнить, о чем вы говорили в тот вечер перед вашим отъездом в Калифорнию?

– Точно не помню. Тогда я не думала, что это важно.

– Все, что помните.

– Ну, Джерри снова запил, и он мне говорил – он всегда на это жаловался, – какой он плохой художник по сравнению со своим отцом. Вы должны понять, что отец Джерри был известным художником, а сам Джерри – всего-навсего иллюстратор. Он все время чувствовал, что ему никогда не сравняться со своим отцом. Отец был для него кумиром... Ведь правда, мама?

– Да-да, – сказала миссис Ньюмен.

– И... хм... мне иногда казалось, что Джерри стремился подражать ему во всем. Наверно, мне следовало бы воспринимать его постоянные угрозы покончить жизнь самоубийством более серьезно, принимая во внимание все обстоятельства... Но я не относилась к этому всерьез. Когда он снова начал рассуждать о том, как все бесцельно и бессмысленно, я... мне очень стыдно, но я его оборвала на полуслове. Мне предстояла длительная поездка, время было близко к полуночи, и мне надо было выспаться. Я ему сказала, что мы это обсудим, когда я вернусь. Я не знала, что на следующее утро, за завтраком, увижу его в последний раз.

– А как он себя вел тогда? В смысле, за завтраком?

– Он был с похмелья.

– Миссис Ньюмен, ваш муж знал, что вы принимаете секонал?

– Да, знал.

– Он знал, где вы держите лекарство?

– Мы все свои лекарства держали в аптечке в ванной.

– И секонал вы держали там же?

– Да.

– И новый пузырек, полученный по последнему рецепту, вы поставили туда же?

– Да.

– В пузырьке было тридцать капсул?

– Да.

– Когда вы его туда поставили?

– В тот же день, как купила.

– То есть двадцать девятого июля.

– Да.

– И ваш муж это знал? Он знал, что вы поставили этот пузырек с секоналом в аптечку?

– Полагаю, что да.

– Спасибо. Что-нибудь еще, Стив?

– Нет, это все, – ответил Карелла. – Леди, я благодарю вас за то, что вы разрешили нам поговорить с вами. Мы просим прощения за вторжение. Вы были очень любезны.

– Ну что вы! – сказала миссис Ньюмен.

– Если выясните что-то новое, сообщите нам, пожалуйста, – попросила Энн.

В коридоре, дожидаясь лифта, Клинг спросил:

– Ну, что ты думаешь?

– Еще не знаю, – сказал Карелла. – Позвоню в «Беверли-Уилшир», узнаю, сколько времени она разговаривала с ним во вторник. Может быть, это поможет установить время смерти.

– А что это даст?

– А черт его знает, – ответил Карелла. – Но жара в этой чертовой квартире все еще вызывает у меня подозрения. А у тебя?

– У меня тоже.

Было почти полшестого. Они вышли на улицу и распрощались. Карелла пошел туда, где оставил машину, а Клинг направился к станции подземки на углу и поехал домой, к своей жене Огасте.

Коряво нацарапанная записка, прилепленная магнитом к дверце холодильника, гласила:

"Берт!

Я ждала тебя до шести, а потом поехала на вечеринку к Бианке. Потом мы, наверное, поедем обедать. Дома буду около десяти. Поищи себе чего-нибудь в холодильнике.

Целую. Г.".

Домой она вернулась почти в одиннадцать.

Когда она пришла, Клинг смотрел новости по телевизору. На ней был бледно-зеленый шифоновый свободный костюм. Прозрачная блузка с глубоким вырезом приоткрывала грудь. Этот цвет изумительно шел к ее огненно-рыжим волосам, зачесанным набок так, что было видно одно ушко с изумрудной сережкой, подчеркивающей темно-зеленый цвет глаз. У Берта, как всегда, перехватило дыхание от ее красоты. Тогда, в первый раз, когда он увидел Огасту в ее ограбленной квартире на Ричардсон-драйв, он попросту утратил дар речи. Она вернулась с гор, где каталась на горных лыжах, и обнаружила, что квартиру ограбили. Клинг никогда не катался на горных лыжах. Он всегда считал, что это спорт для богачей. Наверно, теперь они и сами были богачами... Правда, он себя богачом никогда не чувствовал, но это уже его проблемы.

– Приветик, лапочка! – крикнула Огаста из прихожей, вытащила ключ из замка и вошла в гостиную. Клинг сидел перед телевизором, с банкой теплого пива в руке. Огаста мимоходом чмокнула его в макушку и сказала:

– Ты не уходи. Мне надо пописать.

В телевизоре диктор рассказывал о последних событиях на Ближнем Востоке. На этом Ближнем Востоке вечно что-то происходит. Иногда Клинг думал, что Ближний Восток выдумало правительство, так же, как у Оруэлла Большой Брат выдумал войну. Если бы людям не забивали голову Ближним Востоком, они начали бы думать о безработице, инфляции, уличной преступности, расовых проблемах, коррупции в верхах и мухах цеце. Клинг отхлебнул пива. Он пообедал, не отрываясь от телевизора: телячья котлета с яблоками, горошком, соусом с приправами и лимонными оладьями. И выпил три банки пива. Это была уже четвертая. Размороженная еда была совершенно безвкусной. Клинг был крупный мужчина и уже успел снова проголодаться. Он услышал, как Огаста спускает воду в унитазе. Потом она открыла дверцу шкафа у себя в спальне. Клинг ждал.

Когда Огаста вернулась в гостиную, на ней был черный нейлоновый халат с поясом. Распущенные волосы падали на лицо. Огаста была босиком. На экране по-прежнему зудел диктор.

– Ты его смотришь? – спросила Огаста.

– Вроде как.

– А может, выключишь? – спросила она и, не дожидаясь ответа, подошла к телевизору и нажала на кнопку. В комнате стало тихо.

– Что, снова жаркий денек выдался? – спросила Огаста. – Как у тебя дела?

– Так себе.

– Когда ты вернулся домой?

– После шести.

– Ты что, забыл, что нас приглашали к Бианке?

– Мы расследуем сложное дело.

– У тебя все дела сложные! – улыбнулась Огаста.

Клинг смотрел, как она уселась на ковер перед потухшим экраном, вытянув ноги. Полы черного халата разошлись. Огаста принялась качать пресс – это была часть ее ежевечерней гимнастики. Она сцепила руки на затылке и стала поднимать и опускать туловище.

– Нам было нужно съездить к этой леди, – сказал Клинг.

– Я же тебе утром говорила про вечеринку!