Жажда

Мужчина сидел за кухонным столом, глядя на непочатую бутылку водки. "На берёзовых бруньках" – гласила надпись на этикетке, разом ввергая воображение в русский утренний лес, где пряно-свежий запах от берёзовых набухших почек разносится с росяной влажностью, окутывая и опьяняя. Мужчина не знал точно, что такое "бруньки", ассоциативно считая, что именно так называются берёзовые набухшие почки. За многие годы дегустации и употребления горького зелья наш персонаж перепробовал множество сортов алкоголя, включая дорогие и благородные, а также разные марки водки. И ума он никак не мог приложить, зачем в водке могут понадобиться берёзовые бруньки, если напиток сей всё равно готовится методом ректификации, а не дистилляции. Иначе говоря, даже если когда-то при приготовлении первичного сырья для получения спирта и использовались эти самые бруньки, то к стадии выхода конечного продукта вкуса от них никакого не оставалось. Всё та же привычная, одинаково любимая и ненавистная горечь.

Мужчина периодически чесался и подергивался, неотрывно, словно в медитации, глядя на бутылку. Сглатывал сухую слюну. Ему страстно хотелось выжрать. Но он крепился и терпел, памятуя о собственном желании перестать общаться с зелёным змием. Пока змий побеждал. С последнего употребления прошла неделя. Довольно большой срок для нашего героя, но терпеть дальше становилось невмоготу.

– Ааа! Сгорел сарай – гори и хата! – выдал Мигель, судорожно быстро открыл бутылку, глубоко вдохнул запах и тут же закрыл. После чего мгновенно убрал ладони в штаны, вцепился в трусы, будто это как-то могло помочь удержать руки от их самовольных поползновений к заветной жидкости.

Мигеля начало трясти от нетерпения.

– Держись, тряпка! Ты же сможешь, сможешь отказаться от этого! Это не жизненная необходимость, как вода и кислород, без этого можно жить. Почти бессмысленно и скучно, конечно, но можно. Да, это поначалу тяжко, зато потом будет легче, – уговаривал себя мужчина.

Мигель прибухивал давно, лет десять точно. Ежедневно. Строго придерживаясь определённой дозы. Только в отпуске и в длительных государственно-праздничных каникулах он позволял себе снять верхний лимит дозы. Его разумения и осознанности хватало, чтобы понять, что если начнёт выпивать более поллитры в день, он не сможет работать, тогда у него не будет денег, чтобы приобрести заветную поллитру. Замкнутый круг, как вечный двигатель: работать, чтобы выпить; пить в меру, чтобы работать. Работал он журналистом в одном политическо-злободневном журнале, крапал статейки, оповещая народ о житиях нынешних государей, вставлял свои мысли и выводы, обязательно в рамках существующей идеологии правящей партии. У него неплохо получалось, работа была однообразная, но более-менее прилично оплачиваемая для нужд Мигеля.

Близкое знакомство нашего персонажа с алкоголем началось в армии, где он с сослуживцами отмечал демобилизацию после года службы. А служил всего год, так как уже был к тому времени дипломированным журналистом. После армии пошёл работать по специальности. Работа преимущественно в стенах офиса имела свои законы и традиции, где-то свои особенные для отдельного коллектива, а где-то всеобщие и мировые. Одна из таких глобальных традиций – «Тяпница», когда вечером пятницы все начинали бухать в офисе, а заканчивали то вместе где-то в баре, то по отдельности на своей волне приключений. Так Мигель приучился пить раз в неделю.

Потом начались бутылочки пива по вечерам, потому что нервы, потому что устал, потому что надо расслабиться, да и вообще жизнь непростая, как тут не пить, чтобы не свихнуться. Пиво иногда сменялось вином, «Ягермайстером», вискарём, коньяком, ромом. Текила, джин и абсент как-то не прижились в утробе Мигеля. Чего-то в них не хватало. Или было в чрезмерном избытке, как ёлки в джине. Так постепенно, к своим сорока двум годам Мигель однажды обнаружил, что он прибухивает каждый день, а днём на работе всё чаще мечтает о наступлении вечера, когда, наконец-то, можно будет выжрать и погрузиться в некоторое состояние расслабленного блаженства, когда мир начинает слегка плыть, мерцать и вообще поворачивается чаще своей прекрасной стороной.

Когда прибухивающий репортёр осознал свою зависимость, появились первые мысли, что пора бы завязывать, потому что это ослабляет память и концентрацию, столь необходимые в работе. И тут же пошли оправдания и отмазки, которые нашептывал ему внутренний голос:

– Кого ты обманываешь, Мигель? Какие концентрация и внимание при написании статей про чиновников и политиков? Там всё ясно и прозрачно, шаблон давно наработан, можно вслепую вставлять прошлогодние статьи, никто не заметит разницы. Все споры, оппозиции и конфронтации искусственны и проплачены.

Внутренний голос оказывался чертовски прав, и Мигель с лёгкой душой продолжал вливать в себя амброзию до следующего укола совести. Тем не менее, он начал осуществлять попытки бросить пить. Потому что лицо начало выдавать его привычку: с возрастом появились одутловатость и краснота с оттенком в пунцовость. Да и печень иногда покалывала. На работе не было никаких замечаний, благо, что работу он выполнял исправно. День-два, потом срыв. День-два-три, снова срыв. Неделя! И срыв. Самое большее Мигель продержался месяц, три дня и пять часов. А потом в его жизни в тот момент как-то навалились проблемы, денежный пробел, так что жить особо не хотелось. Потому борец с зависимостью справедливо решил, а почему бы не выжрать, чего ради терпеть, если аж жить не хочется. И бухнул. От чего жизнь заиграла новыми красками, и появилась радость с лёгкостью, снова захотелось жить, будто в тело и душу влили божественный нектар.

Каждый раз, когда Мигель завязывал, внутренний голос показывал просто неимоверные чудеса изобретательности, изворотливости, открывал дьявольский дар красноречия и переубеждал, что надо снова выпить. Переубеждал даже на уровне логики, так что у Мигеля не оставалось контраргументов в споре. И всё продолжало течь огненной водой.

Вообще, наш герой считал, что у него есть право и повод прибухивать. Начать можно только с имени – этого уже достаточно, чтобы спилось несколько человек. Не имя, а проклятие. Особенно, когда ты Мигель Афанасьевич Трубецкой. Мама всю жизнь тащилась по мексиканской культуре, даже ездила в свою заветную страну пару раз. Отсюда и имечко такое придумала его родительница. За которое Мигелю доставалась изрядная доля насмешек в детском саду и школе. Дети найдут повод нагадить на ближнего, если тот слабее или имеет зацепку, за которую можно поддернуть крючком унижения.

Когда Мигелю исполнилось пятнадцать лет, мама осуществила свою давнюю мечту: бросила их с отцом и укатила в Мексику к любовнику по переписке. Так что, сиротливое и одинокое юношество часто служило железобетонным орудием внутреннего голоса в споре "Пить или не пить?" К возрасту совершеннолетия Мигель, наученный детским горьким опытом, проявил смекалку и стал представляться просто Мишей, чем избавил себя от дополнительных расспросов и последующих сожалений о бегстве изобретательной на имена матери. Не единожды Мигель порывался дойти до ЗАГСа и сменить имя уже официально на более благозвучное и привычное в северных широтах "Михаил". Только всё что-то мешало: то одно, то другое, то бокал надо сполоснуть после выпитого. Да и вообще, когда жизнь нагрета жидкими градусами, про нелепое имя как-то не вспоминается.

Когда Миша завязывал, пробуждался внутренний маленький бесёнок Мига, который вкрадчиво, издалека, исподволь начинал намекать, что Миша постарался на славу за последние дни, он большой молодец и заслужил награду. Миша, слегка поборовшись, выжирал. Снова завязывал.

В другой раз Мига показывал ему экзистенциальный ужас бытия во всех самых ярких его проявлениях: дёргал и сосредотачивал мишино внимание на неполноценных людях-выродках вокруг, на беспросветность будущего, на абсурдность самой жизни – тут Мига не гнушался подсунуть самого Камю в качестве дополнительного авторитетного источника. И Михаил развязывался.