Чтение онлайн

– Нет ничего более важного, чем жратва! – торжественно провозглашает Берюрье.

Он устремляет палец к небу, чтобы привлечь наше внимание.

– Послушайте мой живот! – предлагает он. Глухие звуки, чем-то напоминающие грохот проходящего поезда метро, сотрясают автомобиль.

– Эти ромштексы, – добавляет он, – я бы заглотил и в сыром виде!

Чувствуя тошноту, я выхожу из колымаги.

– Берта, – говорю я. – Я хочу осмотреть местность. Постарайтесь не показываться. Если кто-нибудь выйдет открыть мне, лягте на сиденье...

Сказав это, я дергаю заржавленную цепочку. В тишине раздается надтреснутый звон колокольчика.

Берта издает восклицание и высовывает в дверцу свою рожу.

– Комиссар, – мычит любезная представительница семейства рогатых, – я узнала, это здесь! Здесь! Этот колокольчик, я его вспомнила... Из моей комнаты я слышала, как он дребезжит... У него свой особый голос, не так ли?

– Да спрячьтесь же вы, Бог мой! – сердито отвечаю я, заметив между деревьями чей-то силуэт.

Толстуха стремительно оседает на пол автомобиля. Ее добряк поспешно набрасывает на нее плед. Это покрывало бывает очень полезным во время моих лесных экскурсий с дамами, которые боятся уколоть свою спину сосновыми иголками.

Я разглядываю прибывающего. Это прибывающая. И даже такая прибывающая, у которой есть все, что нужно, чтобы преуспеть в жизни.

Максимум двадцать пять лет, красиво выступающий вперед карниз, гибкая походка, длинные ноги, синие глаза цвета незабудки, рот, словно созданный сосать эскимо, и коротко стриженные пепельно-светлые волосы... Она представляет именно тот сорт женщин, для которых любят заказывать столик в Лид о и комнату в отеле «Эксельсиор».

На ней платье из бельгийской шерсти с черным поясом, украшенным золотыми заклепками, и черно-коричневые туфли. Мое восхищение таково, что я забываю говорить.

– Кто вам нужен? – щебечет эта лесная лань небесным голосом, в котором уловимо чувствуется странный акцент. Когда я говорю, что речь идет о странном акценте, это значит, что я не в состоянии его уточнить. Она вполне может быть англичанкой, немкой, американкой, так же, как и северянкой.

– Я здесь от имени агентства Уктюпьеж...

Она слегка хмурит свои тонкие брови, будто нарисованные японским художником, как написал бы какой-нибудь академик из 16-го округа 18 .

– Агентство недвижимости, около церкви, – уточняю я, чтобы осветить ее волшебную головку. Она согласно кивает: «О да!..» Тем не менее это грациозное дитя природы удивлено.

– Я полагала, что все было урегулировано? – отвечает она. Красавец Сан-Антонио выдает свою самую лучшую улыбку, позаимствованную из арсенала Казановы. Два подобных взгляда – и девицы начинают себя чувствовать, словно сидя на развороченном муравейнике.

Но в данном случае сеанс очаровывания неуместен. Сейчас необходимы правдоподобие и убедительность.

– Граф де Вопакюи, владелец этого дома, забыл в одном из ящиков стола свои очки, – объясняю я. – Очки со специальными стеклами для многоцелевых конвекционных вспышек. Он хотел бы их получить и просит нас принести вам извинения.

Она кивает головой. Ее глаза голубой лазури задерживаются на дерьмоподобном Берю. По всей видимости, удручающе глупая и красно-синяя рожа очаровательного принца Берты внушает ей доверие, поскольку очаровательное дитя открывает ворота.

– Прошу вас, входите...

Она кавалерийским аллюром начинает подниматься по аллее. Я слегка приотстаю, дабы получить возможность на досуге и совершенно откровенно созерцать перемещение ее подвижных округлостей.

В своей собачьей жизни я достаточно насмотрелся на различные ягодицы: плоские, круглые, выпуклые, яйцевидные, свисающие, печальные, эллиптические, жесткие, мягкие, колышущиеся и множество других, ничем не примечательных. Но таких, как у этой девушки в бежевом, не видел никогда. Ее папаша, должно быть, думал о Родене, когда начинял мамашу, возносясь вместе с нею на седьмое небо.

Первое, что я замечаю, оказавшись во дворе поместья, исключая само поместье (должен вам заметить, что оно трехэтажное с убирающимися жалюзи), это американскую колымагу. Правда, она не голубая и желтая с зелеными чехлами, как ее описала Берта, а черная с коралловыми чехлами.

Девушка со скульптурно очерченной попкой преодолевает шесть ступенек крыльца. Она входит в большой холл, пол которого выложен мрамором черно-белой клеткой, и здесь совершает нечто самое ошеломительное, что можно себе представить: хватает белый халат, лежащий на диване, переодевается и, потеряв всякий интерес ко мне, как к своим первым нейлоновым колготкам, подходит к великолепной коляске, в которой посапывает какой-то ребенок.

Я стою разинув рот, и вид у меня, наверное, совершенно дурацкий, поскольку на лице у девушки появляется едва заметная обезоруживающая улыбка.

– Вы не ищете очки? – спрашивает она тихо. – Безусловно, чтобы не разбудить ребенка. Я прихожу в себя.

– Э-э, да, но... было бы лучше, если бы вы меня проводили!

– О нет! – отвечает красавица-кормилица. – Джими вот-вот проснется, а когда он просыпается, он становится настоящим маленьким дьяволенком.

Она непринужденно усаживается около коляски, скрещивает ноги так высоко, что у меня возникают сердечно-сосудистая слабость и потеря интереса к самому себе. Чтобы не подвергать себя риску тромбоза, я решаю удалиться...

Слегка смущенный вопреки всему, так как в конце концов я все-таки нахожусь здесь незаконно, я совершаю беглый осмотр комнат. Салон и три комнаты обитаемы, остальное пребывает в сером свете замогильной дремоты под слоем пыли. В салоне же, напротив, жизнь искрится, как фейерверк. Здесь полно бутылок с виски и содовой, американских газет, цветных фотографий с изображениями типов, которые мне неизвестны и таковыми, по всей видимости, для меня и останутся. За исключением девушки с ребенком, в доме у графа больше никого нет.