Чтение онлайн

Девочка немного выбивалась из ритма танца, но леди Джейн видела, что именно этим она и притягивает к себе внимание и все это только усиливает ее необычность. Женщине вдруг ужасно захотелось дотронуться до нее.

– Ты только посмотри, – произнесла леди Джейн, обернувшись к своему грузному, постаревшему супругу. – Так и хочется схватить и приласкать этого дикого детеныша.

Эти непроизвольно сказанные слова удивили и ее саму, и мужа. Но леди Джейн решила, что пугаться тут нечего. Девочку отделял от обычных детей тот факт, что она была туземным ребенком, а будь она старше, то стала бы как все – обыкновенным дикарем.

Полагая, что супруге губернатора в данном случае более интересен не типаж, а артефакты, Хранитель начал рассказывать про девочкино ожерелье – что оно состоит из сотен крошечных ярко-зеленых ракушек, нанизанных на длинную нить из жил поссума. Такие бусы оборачивают вокруг шеи несколько раз. Потом он добавил, что ожерелье досталось девочке от матери, умершей пару лет назад, а накидка из шкуры кенгуру перешла ей от отца, который скончался всего несколько дней тому назад.

– Бедная сиротка, – воскликнула леди Джейн, тронутая этим откровением до глубины души.

– Ее зовут Леда, – сказал Хранитель, – и ей семь лет. Она тут самая маленькая.

– Значит, она снесет два яйца и даст потомство? [14] – с улыбкой произнесла леди Джейн.

– Кто снесет два яйца? – в замешательстве переспросил Хранитель. – Я рассказывал вам про эту девочку, а не про курицу.

– Будьте осторожны и не подпускайте к ней лебедей, – продолжала подтрунивать гостья.

– Простите, мадам, не понимаю, – заметил Хранитель. Ведь его познания в древней мифологии не распространялись дальше того, что содержалось в ветхом альманахе Карсвелла «Имена из античной классики».

– Ну, Леда, – пыталась подсказать леди Джейн.

– Точно, – улыбнулся Хранитель. – Красавица из древних времен.

– Просто греки верили, будто Зевс превратился в лебедя, чтобы овладеть Ледой.

– Да, красивая сказка, конечно, – неловко рассмеялся Хранитель, оторопевший от самой истории, от прямолинейности леди Джейн и от того, что попал впросак, проявив невежество. – Какие мифы, и сколько же их было, этих древних богов! – вздохнул он.

В конце танца дети всей ватагой как раз пробегали мимо, и Хранитель поспешил объяснить:

– Да, хочу вас предупредить, что мы тут зовем ее Матинной.

Леди Джейн, которая никогда в жизни толком не нянчилась с детьми, подалась вперед и схватила Матинну за руку. Та развернулась, нахмурившись, и вдруг увидела, что перед ней стоит белая женщина.

– Ты очень красиво танцуешь, – сказала леди Джейн.

Смущенная таким порывом нежности со своей стороны, леди Джейн отпустила руку девочки, и та убежала с остальными. Хранитель взялся рассказывать про новое кладбище – он обязательно проведет по нему экскурсию. Леди Джейн рассеянно слушала его, заинтригованная только что произошедшей короткой сценкой. Сколько страдания читалось в глазах ребенка, и одновременно с этим – какое присутствие духа!

И жалость к девочке, овладевшая ею, никак не покидала ее. Возможно, леди Джейн хотелось оттянуть момент посещения кладбища, поэтому она попросила, чтобы танец повторили.

Леди Джейн наблюдала за танцующей Матинной и чувствовала, что прекрасно понимает этого ребенка. Она представляла степень ее горя, чего ей хочется и о чем она мечтает. Когда Хранитель и чета Франклинов стали взбираться на холм, где находилось кладбище, леди Джейн ушла вперед, а сэр Джон шел медленно, тяжело пыхтя и отдуваясь. Хранитель старался угодить обоим, то догоняя леди Джейн, то возвращаясь к губернатору. Он радовался, что они приехали и, возможно, окажут колонии какую-то помощь, и одновременно видел, что леди Джейн предпочитала сейчас побыть в одиночестве. Что было чистой правдой. Леди Джейн шла, прокручивая в голове танец Матинны, вспоминая эти медленные чеканные движения, от которых ёкало сердце.

Она остановилась у кладбищенских ворот, дожидаясь мужа, а потом сказала:

– Эта девочка… такое ощущение, будто ее тело умеет говорить.

Что же до тела сэра Джона – казалось, оно обладает интеллектом не выше тепличной тыквы. Леди Джейн долго лелеяла надежду, что внутри этой «тыквы» все же дремлет какая-то страсть и духовность – как в механизме, к которому надо подобрать ключик и завести его. Поначалу она называла его медведем, ведь именно так она его и представляла – медведем, временно впавшим в спячку. Они были в браке уже более десяти лет, а она все ждала, когда же он проснется, пока она порхает мотыльком вокруг его медвежьего величества.

Он был крупный мужчина, а она – миниатюрна, и ее вполне можно было назвать красивой женщиной, если бы она захотела подчеркнуть свои преимущества, но она словно их не замечала. А может, все дело было в том, что внутри ее велась непрестанная война. Ее покладистость, унаследованная от матери (та была родом из обедневшей аристократической семьи), сталкивалась с бурной энергией и предприимчивостью, которые передались ей от отца (они с семьей жили в центральной части Англии, и отец владел лесопильным заводом). Как и мать, она вышла замуж, чтобы устроить свою жизнь, препоручив себя заботам стареющего полярного исследователя, светского льва и национального героя, каковых не было в Англии со времен Уолтера Рэли и Фрэнсиса Дрейка. Но, имея в характере и отцовские черты, в один прекрасный день леди Джейн поняла, что ее муж ленив. Он был как гора угля, который нужно бросить в топку, чтобы передать энергию какому-то более важному начинанию.

Она рассказывала ему все, что знала из истории, про свою любовь к ландшафтам и древним развалинам, про то, как в детстве в Лондоне, когда умер Байрон, она оказалась в толпе простолюдинов, собравшихся поглазеть на траурную процессию, и у нее тогда закружилась голова, и она боялась, что упадет и ее затопчут насмерть. В ответ он рассказывал ей про ведение навигационного журнала и устав Адмиралтейства, про северное сияние и про то, какое это вкусное блюдо – язык северного оленя. Если его правильно сварить, то шкурка слезает прямо как носок. Одним словом, между ними не было ничего общего, кроме уважительного отношения к традициям. И все же, несмотря на сомнительную перспективу отведать блюдо, которое отныне ассоциировалось в ее сознании с запахом снятых носков, ей нравилась его обстоятельность, за которой – и в этом состояла ее ошибка – должны были последовать следующие свершения.

Но с самого начала семейной жизни он оказался занудой. Да, она ошиблась в этом мужчине, чье имя было овеяно романтическим ореолом, а жизнь с ним оказалась скукой смертной, но все равно она сумела понять, что сэр Джон все же – человек податливый и мягкий. И леди Джейн решила стать одновременно и его музой, и его создателем, вылепив из него то, что ей хотелось.

Ее амбиции происходили из того же источника, что ее стыдливость и энергичность, и этим источником был ее отец. Близкие отношения с сэром Джоном очень быстро привели к разочарованию. Ей были отвратительны эти звуки, эта плоть, это лицо. Все это слишком напоминало давний опыт, который она выжигала в себе каленым железом долгие годы, обратившись к другим, более высокодуховным занятиям. Иногда он совершенно забывался, отдаваясь низменным инстинктам: в такие минуты она считала себя образцом терпения по отношению к этому отвратительному животному под названием мужчина. О, эти неуклюже повторяющиеся движения, игры пальчиком, который совершенно не чувствовал ее плоти. В конце концов она стала думать о мужчинах как о слабых существах, бедолагах, подверженных вспышкам животного характера. И уж совершенным издевательством было то, что за все ее терпение не было награды: ни одно дитя не выживало в ее утробе.