Чтение онлайн

А небо щетинилось, лохматилось рваными, словно клочья кудели, облаками. Они слились и закрыли ясное солнышко сплошной темно-сизой тучей, которая вскоре пролилась крупными каплями холодного дождя.

Мама развязала небольшой узелок — все наше имущество, — вынула оттуда мое пальтишко и теплое платьице сестренки.

В этот не по-летнему холодный день мы все уверовали в чудо, — в кармашке своего платья сестренка нашла сложенную вчетверо красную ассигнацию, тридцатку.

Говорят, что одна беда — не беда. Оказывается, и одно чудо — не чудо. Следом произошло и второе: лагерная стража отпустила нас — маму и меня — в город, хлеба купить. Сестричку оставили в лагере. Как залог.

Все нас провожали до ворот и еще долго стояли у ограды, глядя вслед.

Дорога была длинная — пять километров. А может, и не такая длинная, но мы были голодные. Пройдем немного, и я спрашивал:

— Мама, ты не устала?

— Устала, — шептала она в ответ.

Мы ненадолго присаживались на мокрую траву у обочин канав — и опять в путь.

Кругом тишина, покой, может, и войны-то нет? Пряно пахнет сеном, вдали на лужайке желтые заплатки курослепа, одуванчиков. Желтые заплаты…

У нас на груди тоже желтые заплаты — лоскуты в виде шестиконечной звезды.

Значит, война…

Только две недели прошло с того дня, как она началась. А сдается, что давно-давно носим мы эти желтые лоскуты… Носим с того самого дня, как в лагерь на велосипеде привезли такой приказ…

Родной городок встретил нас руинами и голыми, черными от дыма печными трубами. Они торчали торчком, будто кто-то курил огромные глиняные люльки и потом воткнул их в землю чубуками вверх.

А школа где? Она ведь стояла на пригорке, у шоссе!.. Светлая, с широкими окнами… И от всего этого ничего не осталось. Даже дымохода.

Почти дотла сгорел весь городок. Лишь кое-где виднелись редкие домишки, хоть и закоптелые, но все же целехонькие. Вот бы нам поселиться в такой, пускай и задымленной, хибарке… И славно же в ней, наверно, жить. Без колючей проволоки…

Вдруг грубый окрик и здоровенный кулак толкнул нас.

— Жидам по тротуару ходить запрещено!

Мама остановилась как вкопанная, только крепко обхватила меня. Я почувствовал, как быстро-быстро колотилось ее сердце и трепетало все тело.

И как мы могли забыть, что мы уже не люди!

Дальше пошли по мостовой.

Хорошо хоть по ней ходить можно.

Мы торопились в поисках какой-нибудь лавчонки, но там, где раньше были лавки и ларьки, сейчас остались лишь наглухо закрытые ставни, а то и груды развалин.

В полном изнеможении, уже совсем потеряв надежду, мы вдруг увидели за углом на улице толпу людей. Оттуда доносился знакомый запах…

— Мама, селедка!..

Мы бегом кинулись к ларьку. Увидев наши желтые звезды, люди невольно расступились.

— Мне парочку… — прошептала мать.

Продавщица, не глядя в нашу сторону, отрезала:

— Евреям продавать не буду! — но тихо добавила: — Запрещено.

— Я уплачу. Хоть одну, хоть кусочек… — умоляла мама, протягивая продавщице чудом найденную тридцатку.

— Отпускать не буду! — опять громко огрызнулась та.

Мама, верно, не заметила, что рядом на тротуаре, не спуская глаз, за всем происходящим наблюдал полицейский.

Из маминых рук выпала красная ассигнация. Я едва успел подхватить ее.

Потом мы поплелись назад в лагерь, где нас с таким нетерпением ждали…

— Бенюк! — вдруг услышал я знакомый голос, и чья-то рука легла мне на плечо.

— Римук, здорово! — обрадовался я.

Вот так неожиданная встреча! Да еще с кем? С лучшим, можно сказать, закадычным дружком, сыном нотариуса. Пока их семья жила с нами в одном доме, мы с Римукасом были неразлучны и целые дни проводили вместе. Но даже потом, когда семья нотариуса переехала на другую улицу, мама всегда знала, где искать меня, если я пропадал до позднего вечера, — у Римукаса.

— Куда идешь? — спросил он.

— Домой… Нет, в лагерь. Мы ходили за хлебом.

— А где же хлеб?

— Не достали.

— Не достали? Вот так да! Пошли к нам. У нас в кладовке запасы — во какие! — И он как можно шире развел руками.

Я вопросительно посмотрел на маму, но она не успела ответить.

— Римук, Римук! — раздался женский голос, и тут же появилась запыхавшаяся от бега жена нотариуса. Она, видимо, очень спешила и схватила сына за руку. — Идем, идем скорее!

— Это же Бенюкас! Им хлеба надо…

— Да замолчи ты! — задыхаясь, выпалила жена нотариуса и силой потащила за собой моего лучшего дружка. — Не ровен час, увидит кто… Знаешь, что тогда будет? Знаешь?!

Римукас затрусил бочком-бочком, то и дело оборачиваясь удивленно и испуганно.

Я взглянул на маму и тихо сказал:

— Мама, мне уже не хочется есть…

И снова потянулась длинная лента шоссе, ведущего в Мажунай. И снова, едва пройдя немного, я спрашивал:

— Мамочка, а ты не устала?

— Устала, — еле слышно отвечала мама, и мы останавливались для передышки.

Так ни с чем мы бы и вернулись, если бы… не шум у перелеска, на полдороге от лагеря. Оттуда доносились звуки губной гармоники, громкий смех, стук жестяной посуды вперемежку с одиночными выстрелами. А вскоре меж деревьев замелькали сизо-зеленые мундиры. Немцы… Но дорога была одна. Только вперед. Ни вправо, ни влево, ни назад.

Не оглядываясь по сторонам, втянув головы в плечи, мы старались незаметно проскользнуть мимо, однако тут же услышали грозное:

— Halt! Halt! [3]