Чтение онлайн

– Положено.

Варвара нахмурилась, погрозила пальцем в ответ. Григорий улыбнулся – вчерашний студент был молод и счастлив до невозможности. Перегнувшись через край платформы, спросил:

– Куда распределили, парень?

Тот улыбнулся – ещё шире и радостней, потёр бритый лоб, пояснил, подняв вверх кружку:

– Воздушный флот. Повезло. За прекрасных зверей и не менее прекрасную даму, – сказал и опрокинул кружку залпом в себя.

Лихо фыркнул сурово, Григорий улыбнулся сверху ему. Еле слышно. Одними губами и так, чтобы звук потерялся в гомоне – специально для звеневшей от удивления Катерины, она-то услышит:

– Зверомаги свои кружки получили, обмывают сейчас. Кружки – вон, в руках. Символ, что полноправные маги уже, а не студенты-новики.

Голос Катерины промеж ушей зазвенел, прямо-таки взорвался от любопытства:

«Странный символ какой. А почему кружка?»

– Обычный. Звери и птицы на мага работают, их кормить надо? Надо. Вот и кружка затем. С печатью, между прочим, и портретом Ай-Кайзерин. По предъявлению – маг имеет право изъять оной кружкой кормов зверям на прокорм, сыпучих и жидких.

«Изъять, ага, на прокорм звериков... Что у вас за звери такие, что коньяком питаются?»

– Судя по запаху – у них там, в кружках, сурожское. Или как его ещё называют – портвейн. В университетской библиотеке будем – напомни, я тебе трёхтомный труд покажу. О пользе оного портвейна или сурожского вина в прикорме енотов-полоскунов, выхухоли, а также кота белого, средней пушистости. Университетская типография, под редакцией госпожи профессора Ревенгар, как судейские говорят в приказах – нет основания не доверять. Вот.

«Вот мокша дикая. Сопьются же они так».

– Не дразнись. А для тех, кто спиться захочет – профессор Бастельро отдельное сочинение написал. О роли и причине водки и хлебного вина в приручении и уходе за белым медведем. И за гагарой колымской, разумеется, как без неё.

Глухо пробили часы, глашатай на острой верхушке башни – поклонился на четыре стороны, поднял руки, затянул призыв протяжно переливчатым голосом. Люди на площади замерли, обратившись лицом на восток, поклонились, каждый по закону своей веры. Даже Лихо – и тот фыркнул снова, поднял голову, замер, задрав вертикально вверх тяжёлый, рыжей шерстью обросший хобот. Незнакомый Григорию жест, напомнивший слободского отца Акакия разве что. И ещё кого-то, кого он вспомнить не смог, но одна лишь мысль отозвалась холодом на затылке. Показалось – или ртутным зеркалом, тускло сверкнули в небесах облака? Всего на миг, но...

– Варвара, прости, мне пора... – шепнул Григорий на ухо.

Не удержался – поцеловал её в щеку по-быстрому. И спрыгнул вниз, прежде чем Варвара успела ойкнуть или спросить – куда это он намылился на ночь глядя.

«И куда?» – укоряюще прозвенело голосом Катерины в голове.

– Куда, куда... дела доделывать надо, раз взялся. И Лихо у Варвары красавец, но верхом на нём я уж очень приметная цель. Не нравятся мне эти облака. Ох, как не нравятся, – прошептал Григорий, косясь на тёмное небо.

Подбрюшья дождевых туч то там, то здесь вспыхивали ртутным, зеркальным блеском. Пошёл обратно, осторожно вдоль заборов, держась ниже, под ветками тяжёлых, раскидистых и мокрых лип. Осторожно, с обозом, перешёл мост – в «странном» доме стояла мёртвая тишина, и лишь выломанное бивнем Лихо окно скалилось в мир недобро, глазом химеры.

Свернул на набережную за мостом. Потом в переулок, под арку с арабской надписью, на широкий, чистый, засаженный деревьями двор. Дорожка, плакучие ивы по сторонам. Слева – крепкая, весёлая даже с виду, украшенная прихотливой резьбой изба. Справа – изящный, весь лакированный чинский домик с бумажными стенами, и ветер звенит в медных кольцах, подвешенных к балкам его. Знакомые по старым делам громилы напряглись, увидев гостя. Старший так и замер, явно – не сумев так с ходу решить, кланяться ему сейчас или за дубинку хвататься.

Григорий опередил его, поклонился сам, вежливо:

– Добрый вечер, господа. Могу ли я сказать пару слов в уши достопочтенному Юнус-абыю?

С ветром, эхом – пролетело тихое, но повелительное:

– Зови.

По подметённым дорожкам, под ивами, мимо фонтана, под мягкий, ласкающий уши шелест дождя на траве – Григория вежливо проводили к неказистому домику в глубине. Григорий вошёл, аккуратно, стараясь не задеть порог. Поклонился от двери сидящему на подушках, в глубине человеку.

– Салям алейкум, достопочтенных Юнус-абый.

– Алейкум ассалам, Григорий, алейкум ассалам, дорогой. Почему так вежливо?

– Да как сказать. Нужна твоя мудрость, но дело – не обычное, даже государственное, можно сказать.

– Тогда подожди...

Сказал Юнус-абый, качнул головой, наклонившись, его тонкие пальцы в перстнях порылись в лакированной шкатулке. Что-то щёлкнуло, в доме резко запахло грозой, и ветер снаружи – завыл, забился тревожным, гортанным воем.

Григорий втянул носом воздух, прислушиваясь – нет, не тяжёлый, военный ветровой щит, так – лёгкое заклинание, заглушающее звуки. Что изнутри, что снаружи – ветер позаботится, чтобы слова не дошли до чужих ушей. Кивнул хозяину, сел, скрестив ноги, напротив, на мягкий восточный ковёр. Поймал осторожный, внимательный взгляд из-под седых бровей, спросил – вежливо:

– Есть один человек, которого ты, возможно, знал, почтенный Юнус-абый. Лихой, фартовый, судя по всему, человек. Имени, отчества не знаю, слышал клич али погоняло: Талиб. Скорее всего, действительно талиб, то есть студент или бывший студент, только не наш, а какого-то из южных училищ. Возможно – Багдад или Исфахан. Высокий, тонкий, лицо восточное, нос с горбинкой, брови почти срослось, волосы длинные. Цвета не знаю, уж извини. По виску и щеке, вот так – шрам, тонкий, по виду – от лёгкой сабли. Владеет магией. Или имеет доступ к амулетам, причём не нашим, а южной работы из халифата. Не знаешь такого?

– Волосы длинные, брови почти срослось, а цвета их ты не знаешь – как так, дорогой? Странно. Впрочем... Подожди, Григорий, почему ты говоришь в прошедшем времени?

– Да. Его тело нашли у реки, утром, под мостом у странного дома.

Юнус-абый замер, откинувшись, на мгновение – закрыл глаза. Кадык его дёрнулся, на мгновение – по ушам хлестнул мелкий и дробный стук. Каменные чётки закрутились, защёлкали меж тонких пальцев. На выдохе – рванул в небо протяжный, торжественный возглас: