Женька

Вячеслав Леонидович Кондратьев

(1920-1993)

ЖЕНЬКА

Рассказ

Памяти Гали

– Закурить не найдется, старшой?
– обратилась к старшему лейтенанту Ушакову недавно подсевшая в купе девица в военной форме.

– Ишь ты, могла бы и повежливей,- не утерпел пожилой усатый солдат, который сидел рядом с Ушаковым

Девица замечание солдата оставила без внимания, даже взгляда не бросила, а ожидающе, почти требовательно глядела на старшего лейтенанта. Тот вынул кисет, бумагу и молча протянул девушке. Она небрежно поблагодарила и ловко умело стала сворачивать цигарку, а когда свернула, кинула:

– В тамбур пойдем?
– кинула так, будто Ушаков обязательно должен отправиться с ней курить.

– Ну что ж, пойдемте,- пожал он плечами, усмехнувшись.

Его начала несколько забавлять эта развязная, но очень страшненькая на вид девица. Она была в телогрейке, в ватных брюках, вправленных в большие, явно не по размеру валенки. Подпоясана была солдатским брезентовым ремнем, но вот ушанка - офицерская, тоже великоватая, нахлобученная по самые уши. Ушаков догадался, что острижена она, видно, под машинку - ни одного волосенка из-под шапки не вылезало.

Когда они выходили, солдат проворчал:

– Во, боевая... Я давно прицеливаюсь стрельнуть у лейтенанта, да все как-то неловко, а она хлоп - и в дамках

На что женщина в платке, находящаяся с ними в купе, незамедлительно прошипела:

– Они там, на фронте, ушлые... Своего не упустят.

Слыхала ли девица лестное высказывание женщины или нет, Ушаков не понял - на лице ее ничего не отразилось. В тамбуре он достал зажигалку и дал прикурить. Девушка с наслаждением затянулась.

– Здорово иногда легким табачком побаловаться. Последний месяц одну махру тянула.

– Давно курите?
– спросил Ушаков просто так, потому что совершенно не знал, о чем ему говорить с этой странноватой девушкой.

– С начала войны, когда всякие переживания пошли.- Она повертела рукой перед собой, выражая, видимо, этим жестом свои "переживания", а потом спросила: - Вы в Москву?

– Да, за назначением.

– А где служите?

– Я командир автороты.

– Тыловичок, значит,- усмехнулась она.- У вас война - мать родна.

– Так полагаете? Все же я раз был ранен и сейчас, кстати, из госпиталя,- сказал он не обиженно, а просто констатируя факт. Он понимал, что командир автомобильной роты - это не командир роты автоматчиков, но на войне каждый делает то, что ему поручено. Ему поручили это.

– Я тоже несколько деньков в Москве побуду... Тиф подцепила, провалялась почти полтора месяца. Остригли наголо. Видите.- Она сняла ушанку.- Страшная, жуть? Да?

Очаровательного было мало, но Ушаков поспешил сказать, что совсем нет, отрастут волосы, подумаешь...

– А знаете, как они у меня расти будут? Вверх! Полгода одуванчиком ходить буду. Кошмар! На гражданке хоть платочком бы подвязалась, а в армии... Ладно,- тряхнула она головой,- переживем и этот случай.

– Конечно, переживем,- улыбнулся он.- Как в армию-то попали?- спросил он, не очень-то уверенный в необходимости женщин на фронте и испытывавший всегда, когда видел девчушек во фронтовой обстановке, щемящую жалость. Жалко было ему и эту, несмотря на ее развязный тон и грубоватость.

– Да я уже два раза на фронт удирала. В первый законно, через военкомат, а второй - так, партизанским манером... Как звать-то вас, старшой?

– Михаилом Алексеевичем.

– А меня Женькой. Будем, значит, знакомы.- Она протянула ему маленькую, грязноватую, но крепкую лапку - пожатие это показало.- Может, еще подымим?

Они закурили по второй цигарке... В тамбур вошел сосед солдат, и Ушаков, не став дожидаться его просьбы, достал кисет.

– Премного благодарствую, товарищ старший лейтенант,- нарочито почтительно сказал тот и, поглядев на Женьку, отошел деликатно в сторонку.

– В Москву приеду, а дома у меня никогошеньки, и ключей от комнаты нет... Придется, наверно, слесаря из домоуправления звать...

– А есть ли сейчас слесари в домоуправлениях?
– заметил Ушаков.

– И верно, есть ли? И что тогда - не знаю.- В ее голосе впервые прозвучала растерянность.

– Кто-нибудь из соседей, мужичков, поможет тебе, девонька,- сказал солдат.

– Где они, мужички-то? Воюют все... Ладно, переживем и это, у соседки переночую,- махнула рукой Женька.

И тут дернуло Ушакова спросить, где она живет, хотя это совершенно ему было не нужно. Узнав, что на Садово-Самотечной, у Лихова, совсем недалеко от его дома, он неожиданно для себя сказал, что сможет по дороге зайти к ней и попробовать помочь открыть дверь. Женька искренне обрадовалась.

– Ой, спасибочко, товарищ старший лейтенант! А вы что, специалист?

– Нет,- улыбнулся он,- но, наверно, смогу.

– Как здорово! Мне же переодеться охота, валенки эти тяжеленные скинуть. Значит, договорились?

– Договорились,- кивнул Ушаков.

Когда они вернулись на свои места, Женька сразу же вытащила свой вещмешок и стала развязывать.

– После этого тифа шамать все время охота... Пожую хлебца.

Она достала буханку, отрезала от нее разведчицким кинжалом большой ломоть и начала с жадностью жевать.

– Как это тебе в госпитале удалось кинжальчик сохранить? поинтересовался солдат.

– Подумаешь, я же разведчица! Я все сохранила, что нужно.

– Разведчица...- протянул солдат.- Что-то девчонок я в разведке не видал.

– Мало ли чего ты, дядя, не видал,- отрезала Женька.

Женщина в платке, не понять каких лет, то ли тридцати, то ли и всех сорока, поглядывала на Женьку с неприязнью. Не очень-то жаловали тыловые женщины фронтовых девиц.

Дожевав, Женька зевнула и откинулась к спинке сиденья.