Женщины
Шрифт:
— Небось танцевать останешься? — спросила она его, избегая прямого взгляда. — А я пойду лягу: устала, и голова расшумелась…
Стараясь быть незамеченной, Екатерина Тимофеевна прошла в гардероб. И уже у выхода увидела Дуську, тоже одетую.
— Что ж ты уходишь?
— А ты? — вопросом на вопрос откликнулась Дуська.
Они пошли рядом — крупная, мужественная, никогда не интересовавшаяся модами, хотя и добротно одетая Екатерина Тимофеевна и ссутулившаяся и как-то подавленная завзятая модница Дуська.
— Что это с тобой сегодня? — спросила Екатерина Тимофеевна.
— Что ж, я тебе на улице объяснять буду? К себе, может, пригласишь?
Через полчаса они сидели, и перед ними стыл налитый в чашки чай.
— …Да что ты уж больно-то расстраиваешься?.. Первый раз, что ли, ссоритесь? Придет.
— Нет, не придет. А придет, сама не пущу. Эх, Катя, если бы ты знала!.. Как я сейчас Альке позавидовала! Ни одного порядочного парня на мою жизнь не пришлось. Или уж я без рук, без ног, или уж дура непролазная?
— Есть немного, — честно сказала Екатерина Тимофеевна. — Только и Альке ты не завидуй: покрутятся-покрутятся, тем, я уверена, дело и кончится. У Женьки поинтереснее девчата есть…
Дуська покачала головой.
— Отвыкла ты, Катерина, от любви. Поэтому и различить не можешь, где всерьез, а где понарошку… — И после долгой паузы попросила: — Катя, помоги мне…
Екатерина Тимофеевна слушала, и губы ее сжимались все плотнее и плотнее. Дуська просила помочь ей ребенка из детского дома на воспитание взять. Чтобы дали завком и дирекция характеристику, по которой доверили бы ей ребенка.
— Мне бы мальчика, так годочков двух… Воспитаю, будет и у меня сынок.
— Нет! — вдруг сказала Екатерина Тимофеевна.
— Почему ж нет? — упал голос у Дуськи.
— А потому… Тебе, Евдокия, сынка-то лет под тридцать надо. А мать из тебя не выйдет. Собственной головой управлять не научилась и хочешь, чтобы тебе живую душу под команду отдали. Игрушечку мечтаешь завести.
Екатерина Тимофеевна говорила обидные вещи, но Дуська на этот раз не смела обижаться.
— Кать, ведь мне уж тридцать третий… Шутишь! Жизни никакой нет, одна кругом… Не веришь ты мне?
— Не верю, — твердо сказала Екатерина Тимофеевна.
В этот вечер ей хотелось быть жестокой, и в первый раз чужая беда ее не взволновала.
…Всегда быстрая на ногу, Дуська тихо шла по темной улице, как по незнакомой дороге. Она прятала лицо, с которого слезы смыли пудру, в стоячий меховой воротничок шубки, отливающей серебром при свете ночных фонарей. Она подошла к своему дому; окна в нем почти все светились, а на лестнице слышно было, как поют «Эх ты, сад, ты мой сад!»…
На третьем этаже с подоконника навстречу Дуське поднялся Жорка, угрюмо улыбаясь.
— С Женским днем поздравить пришел, а тебя где-то носит…
Он ждал одного из двух: или она накинется плаксиво, с выкриком, с шумными упреками, или будет безвольно лопотать: «Жор, ей-богу, обижаешь ты меня… Сколько можно терпеть?..»
Но не последовало ни того, ни другого. Дуська не спеша достала из сумочки ключ (а не помаду и зеркальце, которые она сразу хватала, завидев своего возлюбленного), открыла входную дверь и тут же, не дав Жорке шагнуть вперед, быстро захлопнула ее и звякнула задвижкой.
— Ты что? — спросил он, нерешительно подергав ручку.
Ответом ему была полная тишина. Это было так необычно, что Жорка не стал ни стучать, ни ругаться и пошел вниз по лестнице, все еще в тайной надежде, что его окликнут. Но Дуська не подала голоса.
Женька уезжал. В душе Екатерина Тимофеевна надеялась, что это и к лучшему: может, остынет. А Женька неожиданно спросил, считая, что они с матерью теперь уже найдут общий язык:
— Мама, ты вроде Але что-то обещала насчет комнаты. Может быть, ее на очередь можно поставить? Дело в том, что она летом в техникум поступать будет и ей надо много заниматься…
Екатерина Тимофеевна долго-долго молчала.
— Знаешь что, Евгений… Если раньше было у меня такое намерение, то теперь я его начисто бросаю. Тебя весь завод с нею видел. Скажут: сын с девкой гуляет, а маманя комнатку им обеспечивает, чтобы было где встречаться…
Женька сразу «накалился».
— Мам, прекрати мещанские разговоры! Когда в президиумах сидишь, проповедуешь уважение к людям…
— Вот-вот, я уж у тебя мещанкой стала! — всхлипнула Екатерина Тимофеевна. — Дурак, дурак ты, Женька! Не хочу я тебя слушать. Пожалуйста, вяжись, с кем хочешь, подбирай на улице!..
Женькины скулы наливались злой краской. Видно было, что он хочет сказать много. Но он только выговорил отрывисто:
— Эх, товарищ мама!.. «На улице»!.. А вообще-то, если хочешь знать, не позор подобрать, а позор мимо пройти. — И уже в дверях бросил: — Не о чем нам тогда и разговаривать.
Он ушел, а Екатерина Тимофеевна плакала, ужасаясь собственным несправедливым, но, как ей казалось, необходимым словам.
…Женька уехал. И очень долго ничего матери не писал. Екатерине Тимофеевне некому было рассказать о своей обиде: такое на люди не вынесешь, ни с кем не поделишься. Но она была не из тех людей, которые во всем полагаются на бег времени, на авось. Она любила шагать впереди судьбы и поворачивать ее по-своему. Поэтому через несколько дней после Женькиного отъезда Екатерина Тимофеевна через начальника цеха попросила Алю зайти в завком не в приемные часы.
Та пришла. Они встретились за тем столом, за которым полгода назад познакомились впервые. Аля сидела тоже настороженная, но, как видно, приготовившаяся к трудному разговору. На круглом, хотя и похудевшем ее лице уже не было просительно-виноватого выражения. И сидела она уже не на краешке стула.
— Как же так, Аля? — начала Екатерина Тимофеевна, глядя мимо Алиного лица. — Нехорошо как-то у нас с тобой получается… Я к тебе всей душой, а ты от меня прячешься.
— Я не прячусь, — тихо сказала Аля. — Мне кажется, вы сердитесь… Вот я к вам на глаза и не лезла.