Жеребята
Шрифт:
– Это решено не нами, Виктор, - сказал Луцэ.
– И так будет лучше.
– Как красив язык сынов Запада, - проговорил Игъаар.
– Мы - не сыны Запада, - засмеялся Луцэ.
– Ты не мог бы прочесть мне еще гимн - на твоем языке?
– попросил Игъаар. - Я хочу послушать, как он звучит.
– Что осталось? Вдыхать стихи,
Выдыхать потеплевший воздух,
Притворяясь глухой, глухим
Напевать о далеких звездах,
Петь в полголоса, погрузив
Взгляд в закрытое сеткой небо,
Петь о звездах хрустально-бледных,
Так похожих на нас вблизи...
– Что осталось? Черновики,
В кроне дуба умолкший ветер,
Прутья ивы от ветхой клети
Птицы, выкормленной с руки.
И так тихо в ночном саду,
Что теперь на кусочек хлеба
Я приманиваю звезду -
Вместо птицы, обретшей небо.
К ним подошел Миоци.
– Ты готов, чтобы пойти со мной?
– спросил он негромко и мягко у Каэрэ.
– Я уже простился с Раогай...
– Как Раогаэ?
– спросил Луцэ с улыбкой.
– Уже встает на ноги...
– отвечал ему белогорец.
– Спасибо тебе за все, Луцэ. Надеюсь, я еще увижу тебя.
– Мы все увидимся, - снова улыбнулся Луцэ.
– Я рад был встретиться с тобой, о белогорец, смотрящий со скалы.
Они обнялись - огромный Аирэи осторожно сжал тельце маленького человека.
– Помоги мне пересесть к Игъаару, - попросил Луцэ.
– Но прежде дай мне обнять тебя, Виктор. Не плачь...
– До встречи!
– воскликнул Игъаар, тоже вытирая слезы.
– Не печалься так, Каэрэ, - сказал Луцэ на языке, понятном только им двоим.
– В путь!
– В путь!
– воскликнули вместе Каэрэ, Миоци и Игъаар. Кони разъехались - Миоци и Каэрэ отправились в Белые горы, Игъаар - в стан. На повороте Каэрэ обернулся, не в силах сдержаться. Он увидел, что Луцэ, сидя рядом с Игъааром, махал ему рукой и светло улыбался. Игъаар, поймав взгляд Каэрэ, тоже замахал ему рукой.
– Весна да коснется вас!
– донес ветер его юношеский голос.
И Каэрэ с Миоци отправились в сторону Нагорья Цветов.
Сын Игэа Игэ
Хижина у моря была пуста. В ней не было следов погрома или насилия - просто Лаоэй, дева Всесветлого, сложила аккуратно циновки и вымытую посуду, и погасила светильники.
Но она оставила воду в кувшине у дверей - на случай, если сюда придут странники - и сушеные лепешки и фрукты - на тот же случай.
Аэй напилась - а есть она не хотела. В очаге лежали сложенные дрова, а на них лежало кресало - и дочь степняка развела огонь. Потом она развернула циновки и легла - она очень устала и уснула.
Сон ее был тяжел - блаженное забытье не приходило, вместо него была лихорадочная дрема, полная тяжких мыслей. Ребенок ворочался под ее сердцем, не понимая вместе с ней, отчего они ушли из Тэ-ана и пришли к морю, на границу Аэолы и Фроуэро.
Наконец, усталость взяла свое и ей начал сниться сон. Лаоэй, дева Всесветлого, пришла и села рядом с ней, и хотела выслушать ее рассказ.
"Игэа думает, что его мать изменилась... Он думает, что она полюбит меня, что Всесветлый просветил ее ум... Он считает, что в Тэ-ане слишком опасно, он умолял меня уйти, чтобы сохранить детей - Лэлу и нашего нерожденного малыша. Огаэ не захотел уходить, он решил остаться... он уже большой... Игэа отправил верных людей, чтобы они сопровождали меня, и мы долго ехали на повозке, долго, долго, о Лаоэй! Но потом я прогнала их всех. Я одна пошла к Анай и отдала ей Лэлу, и Анай не видела меня... И никогда не увидит больше. И я никогда не увижу ни Лэлы, ни Огаэ, ни Игэа..."
"Ты любишь Игэа, но боишься Анай?", - спросила Лаоэй.
" Я не боюсь Анай и не боюсь смерти... Она примет Лэлу, да, я знаю это - но она убъет меня... найдет способ, чтобы сделать это... А я не хочу, чтобы Игэа узнал, что его мать способна на такое. Он любит ее, и страдает от ее непонимания... очень страдает...Он любит и меня, и ее, и Лэлу... ах, Игэа... он такой несчастный...Анай хотела, чтобы он стал вельможей - и он стал им, а теперь снова появилась наложница-степнячка, и все испортила..."
"Но ведь это не так? Он исповедал Тису в Ладье, прежде чем ты добралась до него во время землетрясения?"
"Анай не будет разбираться... Она ненавидит меня, и ничто не иссушит ее ненависть. Оставь же меня, Лаоэй - я больна, я устала. И сын мой, под моим сердцем умрет смертью всех моих сыновей. Только девочка может выжить - но я ношу сына. Дети Аэй умерли от болезни рода Игэанов. Эта странная смертельная болезнь передается от отцов к новорожденным мальчикам... Если мальчик переживет младенчество, он будет жить, но ни один из моих сыновей не дожил до года... Я видела его во сне - сына, о котором мечтал Игэа... И этот сын умрет. Хорошо, что Огаэ остался с Игэа - он как сын ему... И пусть Игэа никогда не узнает, что случилось со мной, что это случилось из-за того, что он отослал меня к Анай!"
Аэй расплакалась и проснулась. Она встала и открыла сундук - сюда она положит своего новорожденного сына, когда он умрет и перестанет плачем звать ее и просить молоко из ее грудей.
А потом ей достанет силы дотащить сундук до берега моря. Придет прилив, и подхватит сундук, как лодку, в которой будет лежать маленький сын реки Альсиач, и она, Аэй, поплывет рядом с ним, держась за сухое дерево. И она будет плыть, насколько ей хватит силы, пока не погрузится в волны, подернутые вечной дымкой.
Она подвинула пустой, но тяжелый сундук, и вскричала - ее настигли уже знакомые боли. О, сколько раз она испытывала их для того, чтобы испытать новые - хороня тех, кто расторгал в болях ее чрево?
"Только Ты, Великий Табунщик, дал мне силы выдержать и жить дальше", - прошептала она, корчась на циновке.
– "Не оставь... не оставь... не оставь..."
Она дотянулась до кувшина и хлебнула воды, но еще одна волна боли настигла ее и неверным движением руки она пролила воду.
...Потом багряное пламя очага начало умирать, и Аэй кричала во весь голос от родовых мук, и от тоски, и от одиночества - и никого не было рядом, но она не хотела, чтобы кто-то ее услышал.