Жернова
Шрифт:
Бренн сам не ожидал от себя такого. Желание Мелены, само собой, тешило его самолюбие, но он считал, что настойчивость и бесстыжие ласки подходят хусрам, а не девушке из почтенной семьи. А если он ее обрюхатит? Ужас! Ну уж нет, — дружба с Дугом и расположение семьи Ри значило для него в тысячу раз больше, чем мимолетная связь с непредвиденными результатами. И вообще, как оказалось, ему не нравилось, когда на него давят. Если мужчина идет в Веселый Дом, он сам выбирает день, час и женщину, а сейчас… сейчас Мелена принуждала его заняться с ней непотребством. И это бесило. Так он ее и запомнил — сидящую на сене с вывалившимися из лифа сливочными грудями и раздвинутыми ляжками в спущенных чулках, потную и красную от злости и унижения.
Позже он осознал то, о чем раньше лишь смутно догадывался — Мелена просто оттачивала на нем свои женские чары, пытаясь вызвать похоть, чтобы после понукать им, как похотливым козленком. Но и он болван — нужно было вести себя с сестрой Дуги мягче, не отвергать ее так грубо… Наверное. В общем, глупо все получилось… И теперь возбуждение, которое он порой испытывал, видя обтянутую тугим лифом грудь Мелены и влажный полуоткрытый рот, смешалось со смущением и чувством вины одновременно. И он попросту избегал ее. А уязвленная Мелена, затаив обиду, то и дело, зло высмеивала его, находя любой повод — и кстати, и некстати. Ну да ладно…
***
— Ты вот что, парень, — заглянул ему в глаза папаша Мартен и напрямую предложил, — оставайся-ка сегодня у нас, — отлежишься, поешь от пуза, да за удильщиком нашим непутным присмотришь, раз у тебя рука такая легкая оказалась… Вдруг ему хуже станет… А? — хрипловатый голос трактирщика стал непривычно ласковым. — Как думаешь? Отпустит тебя Морай?
Папаша Ри даже из самых неприятных событий умел выдоить пользу, и Улла, открывшая было рот, чтобы возмутиться планами супруга, тут же его закрыла. Понятное дело, — ей тоже было спокойнее, если рядом с сыном будет находиться Бренн.
— Иль ты совсем ослаб, а? Тогда, конечно, неволить не стану… — бубнил над ухом Мартен.
— За Дуги я присмотрю, — рассеянно кивнул Бренн, не переставая думать о предстоящей проверке у Непорочных, — заодно и помогу, если получится — руки жжет сильно…
Голова кружилась, и ноги были такими ватными, будто он выпил залпом большую кружку крепкого эля. Вспухшие на предплечьях рубцы саднило. Ладони горели. И зачем он согласился, — как поможет, если руки болят? Но за Дуги действительно надо приглядеть… Надо. — Домой только сбегаю…
— Сбегай, сбегай, парень, — трактирщик похлопал его по плечу, — только пошустрее возвращайся, скоро гость повалит, — только крутиться успевай…
— Да погоди ты, — сердито пихнула его жена в объемный живот, — у него ж все руки в ожогах… Для Дуги-то он все, что мог, сделал, а про себя и забыл.
Улла принесла корзину с целебными снадобьями и наклонилась к Бренну. — Теперь я за тобой поухаживаю, Бренни…
Тетушка осторожно обмазала ему предплечья холодящей мятной мазью и умело перевязала лентами чистого полотна. — Может, поешь, — спросила она, затягивая узелок.
Бренн помотал головой — его тошнило, губы ссохлись и о еде он и думать не мог, но зато выпил бы целый океан. И бабушка Ойхе, будто почуяв его нужду, сунула ему в ладони кувшин с холодным кислым молоком. — Поди, злишься, что подвела тебя старая Ойхе, жалеешь, что поддался на мои уговоры помочь Дуги? — старуха пристально смотрела ему в глаза, будто хотела до донышка узнать его мысли.
— Да ни капли.
Слова сорвались с губ прежде, чем он успел подумать. А когда подумал, подтвердил: — Ни капли, афи. Зуб даю…
— А и правда, не жалеешь… Напужался до страсти, но не жалеешь, — пробормотала Ойхе. — Только гляжу, на сердце у тебя темно… Как в бочке с дегтем… — добавила она, нашаривая трубку в глубоком кармане. — Ну, тогда, стало быть, с завтрашней зари буду призывать Жизнедателя Светлосияющего… Упрошу его, чтоб прикрыл он тебя от глаз дурных, всевидящих да вглубь смотрящих.
***
Вечер прошел в пригляде за Дуги, чередуясь с беготней с подносами и кружками, и Бренн никак не ожидал, что так устанет. Коленки дрожали, волнами накатывала слабость, из носа то и дело капала кровь и тянуло блевануть. Но похоже, что дурная немочь лишь частично связана с ожогами «розочек». Ему сильно схудилось именно после лечения Дуги. Что-то вроде такого же происходило с ним после того, как он зашептал зуб Дрифы, но тогда он отделался гораздо легче. Видно, гнилой зуб — ерунда по сравнению с ядовитыми поцелуями армии медуз, атаковавших Дуги.
Однако же таскать эль, даже с обожженными ладонями, куда легче, чем стоять у наковальни или кузнечных мехов. Да и дурнота к ночи ослабла. Правда, от мыслей о предстоящем испытании ни суета, ни тревога о Дуги отвлечь его были не в силах. И хорошо, что он занят всю ночь — все равно заснуть не удастся — ужасы, которые могли ожидать в Доме Правосудия, врывались в сознание, отравляя не хуже яда медуз. Моментами казалось — он бы сам прыгнул в клубок склизких тварей, лишь бы избежать этой тухлой проверки у Непорочных.
Глава 7. Пирамида
Бренн не соврал старой Ойхе и не злился на нее за то, что она вынудила его заняться спасением внука на глазах у врачевателя. Ему уже не хватало ни воли, ни сил, пока она не встряхнула его. Он почувствовал толчок — похоже, бабка Дуги влила в него свою небольшую силу димеда… И этой искры хватило, чтобы разжечь пожар в крови Бренна.
И все-таки, может, не стоило скрывать яджу, а добровольно явиться на проверку? Да и сейчас еще не поздно, — пойдет и честно расскажет Дознавателям Непорочных, что он просто ничего не понимал, не знал о появившихся способностях и потому не успел сообщить о растущей яджу? Что такое случилось с ним впервые, просто он очень переживал за умирающего друга, и вот… И что теперь он готовится стать димедом-лекарем…
Стыдоба — так бояться Непорочных, как боится он — до икоты, до дрожи в коленках. Позорище. И все эти восемь лет его борьба с ненавистным утробным страхом оказывалась тщетной. Когда Бренн встречал жрецов или эдиров, на него накатывала душная волна паники. Несколько раз это закончилось тем, что он обмочился как младенец… и до ночи прятался в мокрых штанах за ящиками у старых доков, чтобы никто не увидал его позора. Ведь если бы прознали, что приемыш кузнеца с переулка Утопленников — жалкий ссыкун, трясущийся от вида хламиды Непорочного, житья не стало бы вообще. Лишь годам к семи Бренн научился справляться со своим мочевым пузырем при виде служителей Ордена, но гложущий страх перед ними никуда не делся.