Жилец
Шрифт:
Убедившись, что не хочет понимать, Раечка стала мстить.
Месть ее была наивна и своеобразна. Она стала испытывать на прочность друзей Жоржа и, разумеется, достигла известных успехов.
О каждой своей победе она телефонировала Жоржу: а Костенька Панин не устоял… Ты думал, Милашевский твой верный друг? Так он тоже дрогнул…
Чего она хотела? Ревности? Разрыва отношений с друзьями? Может, полгода назад ей бы это удалось. Но все чувства давно исчерпали себя, и Жорж даже облегчение испытал: притупилась вина за аборт, за распад связи, он получал нравственное оправдание. Взбешенная, Раечка совратила Николая. Тут даже папа вышел из себя и потребовал, чтоб духу этой твари не было в доме.
Ариадна
Роман вспыхнул внезапно.
Вадим, видя, как Жорж волнуется перед лекцией, дал ему дельный совет:
– Ты выбери в зале любого зрителя, способного тебя понять, и говори, обращаясь только к нему. Сам не заметишь, как через него получишь весь зал. Я до сих пор не могу понять, как это происходит, но успех целиком зависит от того, к кому обращаешься. Если нет с ним контакта – хоть наизнанку вывернись, никто слушать не будет. А только угадал интерес, между вами что-то вроде электрического поля возникает. И в него мгновенно втягиваются все.
С середины четвертого ряда на него глядели большие синие глаза. С очень глубоким недоверием. «Ах так, вам это не нравится, вы полагаете, что футуристы – шарлатаны и за их заумью ничего не стоит? Ну так я вам докажу!..» И азарт вспыхнул: поломать это недоверие, согнать с тонких губ скептическую насмешку. Лекцию Жорж начал агрессивно, с риторических вопросов, требующих немедленного ответа.
Он ринулся в схватку и победил.
– Футуризм, – возвестил Георгий, – есть апофеоз электро-аэропланной культуры.
На волне победы Фелицианов прямо в синие распахнутые глаза вбивал свежие, прямо здесь, в аудитории, рожденные вспышки мысли:
– И я верю, что наступит торжество нового человека, рожденного революцией, который соединит в себе мощную плоть матери-природы и дух городской культуры и цивилизации, расцвет которого продемонстрировал футуризм. С востока, из России, грядет восход Европы!
Разумеется, после вечера, затянувшегося до полуночи, пришлось эту курсистку провожать, а жила она далеко, у Девичьего поля, и трамваи на улицах были редкостью, а извозчики дороговаты…
Имя ее Ариадна. Она тоже любит Блока и пообещала полюбить Маяковского, если ей Георгий Андреевич разъяснит смысл и прелесть его «Облака в штанах».
– «В штанах!» – как вульгарно! Поэзия не может быть вульгарной.
– Она должна быть вульгарной, если продиктована правдой. А правда футуризма – голос улицы. Улица выражений не выбирает, на ней кричат все сословия. У вас, Ада, несколько… м-м-м… представления о поэзии несколько…
– Устарелые, хотите сказать?
– Ну не совсем так категорично, я понимаю, наши предрассудки, в которых и я воспитывался, требуют непременно благозвучия, чтобы там «Шепот, робкое дыханье»… Но это все умерло вместе с блаженной памяти Афанасием Афанасьевичем. Будущее за футуризмом. Они первыми угадали революцию.
– А вы революционер?
– Нет. Но я вполне ей сочувствую. Давно пора было разрушить этот насквозь лживый буржуазный мир с его гнусненькой моралью, тайной властью денег, а ложь, признайте, всегда отдает безвкусицей. Зато в бунте, в революции есть своя красота.
О том, что родного отца хотели вывезти на тачке и сбросить в Москву-реку, он в тот момент не помнил. Да ведь и миновала их чаша сия. Так что народ был для Жоржа понятием отвлеченным, он был где-то там – весь из себя счастливый и освобожденный, и того гляди на поверхности русской жизни засияют славой новые Ломоносовы. Они соединят в себе деревенскую силу естества и революционный интеллект города. Уже в следующем поколении. Мы свое доживем, стараясь воспитать нового человека в народной среде.
Вот такую восторженную околесицу Жорж нес на исходе марта 1918 года, а его новая Дульцинея не то чтобы поддакивала, она была увлечена его вдохновением. Состоянием, а не словами, которые грохотали в ночном полувесеннем воздухе.
Как часто бывает в марте, распрощавшись со спутницей, Жорж вдруг почувствовал, как он замерз. Трамваи уже не ходят, и извозчиков – ни одного, даже случайного. И дорога домой – всего-то на полчаса ходьбы – показалась неодолимо длинной. Весь восторг выдуло из головы. А когда вылетает восторг, заползает едкий скепсис. Во-первых, Жорж даже не удосужился ни о чем свою новую подругу расспросить. Видите ли, не до того было, собственные мысли, видите ли, распирали. А кто она, эта Ада, откуда? Кто ее родители? А нет ли соперника счастливого? Такие красавицы в одиночку не ходят. Да и вообще, нужен ли мне этот роман? Так ведь обжегся на Раечке. Куда ж я еще лезу! Да, умные люди учатся на чужих ошибках, дураки – на своих. А круглым дуракам и свои впрок не идут. Интересно, а о чем она сейчас думает?
Можно было б и не задаваться таким вопросом. Ариадна была ошеломлена и речевым потоком, и этой странной манерой читать лекцию залу, а обращаться только к ней. Он ведь, когда вышел на сцену, напуганный обилием публики, долго не мог справиться с волнением, и она с тайным злорадством ждала, что вот-вот этот красавчик провалится – так долго он путался в своих бумажках, перебирал, не зная, с которой начать. Поднял голову, осмотрел зал, увидел, выделил из прочих ее и вдруг, отставив написанное, стал именно ей что-то доказывать. И началась игра двоих в полном зале. Упоительная игра. Она обо всем забыла – о глупой ссоре с Василием Леонидовичем, и о самом Василии Леонидовиче, а ведь завтра явится извиняться, может, даже с букетом. Где сейчас достают букеты? А, бог с ним, с Василием Леонидовичем…
Она закрывает глаза, тьма плывет, и синие звездочки-точки танцуют. Ада пытается вызвать образ нового друга, но он не вырисовывается, только голос несет нечто восторженное и очень умное, и под этот голос она засыпает в твердом знании, что завтра или послезавтра они встретятся вновь, что очень даже и счастье возможно с этим человеком. А с Василием Леонидовичем – вряд ли. Он человек твердых и скучных правил, он считает себя реалистом, а все ж обыватель. Уж как-то пресно и очевидно будущее с таким человеком, несмотря даже на революцию, которая не дает соскучиться: что ни день, то новость. Василий Леонидович полагает, что и после революции, разгромившей его родовое имение, служение народу – священный долг, искупление вины образованных классов перед меньшим братом.
А новый знакомый – человек совсем иного рода. В нем свежее чувство и небанальная мысль. Уж этот никогда не надоест. Человек-праздник. Впрочем, с этими праздниками надо быть осторожной. Праздник вечным не бывает. Мысль трезвая, и надо бы с ней пожить. Но время нынче не для трезвости, хотя опьянение революцией давно прошло, а в революционном порядке оказалось много жестокости. У нас еще ничего – в Петрограде террор, говорят, не имеет границ.
Предчувствия ее не обманули. На третий день в консерватории Гольденвейзер давал концерт – четыре баллады и этюды Шопена. И провались все пропадом, а на Шопена надо пойти. Она и шла, торопилась к открытию консерваторских касс. Была метель. Уже весенняя и потому особенно злая, ожесточенная, она швыряла горсти колючего снега прямо в лицо, будто прицелясь. Бр-р-р! И в ботики снег набился. Ах, чего не одолеешь ради Шопена, и Ариадна, ускорив шаг, свернула с бульвара на Большую Никитскую.