Жрецы
Шрифт:
– Залман, хоть бы казнили нас, что ли?
– в темноте раздался тихий унылый голос Штейна.
– Не спится мне!
– Кто знает, что с нами будет!.. На все воля божья!.. Всею душою твоею люби бога и тогда, когда он отнимает у тебя душу твою, когда для прославления святого имени его тебе приходится жертвовать жизнью твоею...
– Правда ли это, старик? Так ли это?
Залман ответил твердым убежденным тоном:
– Правда, ибо так сказано в Талмуде...
Немец промолчал. Он почувствовал зависть к Гринбергу. У него, увы, не было такой веры.
VII
Филипп Павлович с утра не находит себе места: Мотя - тихоня, слезливая девочка, какою она была вначале, - через три-четыре месяца превратилась в тирана. А отчего? Сам слаб! Сам виноват! Домоправительница Феоктиста давно твердит, что избаловал он мордовку, но... для кого же теперь жить, кого любить, кого баловать, на кого радоваться?! Феоктиста холодная, спокойная женщина, деловая и умная; все это хорошо, а душа к ней не лежит. Погрешил и с этой, правда еще при жизни ныне покойной супруги Степаниды, но... не привязался. Сухарь была - сухарем и осталась. А эта... даром что молода, так хитра, бойка, настойчива и горяча, что дай только бог сил и терпенья!
Вот и сегодня - куда девалась? Кто знает? Видели, будто бы в поле мчалась верхом по дороге как ошалелая, а куда? Зачем? И тут сам виноват, не кто другой: приучил ее, на свою голову, к верховой езде. Сначала ездили вместе по окрестным полям и лесам, гуляли, а теперь уж, гляди, понравилось одной. Спросил ее: "Зачем ты ездишь без меня?" А она: "Надоел!" Вот и все. И ничего не боится.
Как тут быть! Всякая плеть бессильна. Поневоле махнешь рукой - будь что будет! Авось...
Так и сегодня. Села и уехала. Хотел пуститься вдогонку. проследить ее, да вьюга поднялась. Не поехал. Жутко.
Все глаза проглядел Филипп Павлович с вышки своего дома. Ничего не видать, пустыня, снег, а вдали черные пятна леса. Небо ровное, серое, низкое. В полях ни души. Так ведь и волк может на нее напасть, и разбойники (господи благослови, не к слову будь помянуты!) Больше всего он страшился их.
Вчера был старец Варнава. Принес описание жития святого Давида, раньше бывшего разбойником, и просил совета: как ему передать эти листочки разбойникам? Боится идти отыскивать их, хотя нашлась одна баба, которая якобы точно знает разбойничье гнездо. Старец Варнава уверяет, что как только разбойники прочитают это жизнеописание, так придут и покаются! Тут-то их власти и заберут и посадят в тюрьму.
Филипп Павлович посоветовал Варнаве рассеять эти листочки среди мордвы; отцу Ивану тоже не мешает сунуть их, игумену Оранского монастыря отцу Феодориту - также. Они будут читать их с амвона в церкви своим прихожанам, а те понесут весть об обращении разбойника Давида дальше, по селам и по деревням... Хорошо бы дать листки новокрещенцу-мельнику Федору Догаде и мордовским жрецам тоже: они хотя и не на стороне святого Давида, но обязательно передадут разбойникам...
– Так то так, Филипп Павлыч... Мудрая у тебя голова, но не поможешь ли ты мне в оном?..
– Чем же я тебе помогу, святой отец?
– Слаб я стал ногами... Уходился тут у вас. Не хватит мне сил обойти всех... Не поможешь ли ты мне людьми?..
– Людьми помочь не могу, а созвать тех людей у себя сумею, - сказал Рыхловскнй с улыбкой.
– Хочешь, соберу?!
– Да будет так!
– просиял Варнава.
– А ты мне, святой отец, помоги написать письмо сыну моему Петру... Надо просить у него защиты... Пускай доложит царице о наших делах. Пошлю в Питер человека... Обязательно.
Письмо писал Варнава, а Филипп Рыхловский говорил, что писать.
Листочек о разбойнике Давиде, ушедшем в монастырь, Варнава оставил и Рыхловскому. Но где этот листок? Все обыскал Филипп Павлович, а найти не смог. Куда девался? Надо узнать у Моти, не спрятала ли она его куда.
Поджидая в этот вечер Мотю, много всего передумал Филипп Павлович. У него появилась даже охота оправдать Мотю. Как-никак под пятьдесят уж, а ей всего восемнадцать! Присвоил дуду на свою беду. Нечего и жаловаться, что слезы текут!
Наконец услышал Филипп Павлович шум на дворе. Сердце забилось. Выбежал в сени. Снежный вихрь так и ударил в лицо. Отворилась дверь: Мотя. Вся в снегу, румяная, веселая. Из под меховой шапки с наушниками глядят бедовые, игривые глаза. Этот взгляд обращал Филиппа Павловича в кроткое, ласковое существо.
– Где ты пропадала, голубушка, в такую погоду?
– Гуляла.
– Была ты мордовка, мордовкой и осталась... Никак тебя не обратишь в нашу веру, - добродушно заворчал Рыхловский.
– Вера твоя - воля моя!..
– Не видала ты у меня бумагу?.. Про святого Давида она. Пропала куда-то. Все обыскал.
– Видала.
– Где же она?
– В огонь я бросила.
– Зачем же?
– Неправда там. Не стала бы такому мордва молиться! Куда же он других девал? Своих товарищей?!
– Они остались разбойниками.
– А он святой?
– Да.
– Неправда. Они бы его убили. И бог бы наказал его: зачем оставил своих. Так не бывает. Чам-Пас любит дружбу в людях.
После этого Филипп Павлович помог ей снять теплый, на меху, зипун. Усадил ее и давай ласкать.
– Скоро гости у нас будут. Новый сарафан тебе сошью.
– Гости?! Знаю, - задумчиво проговорила Мотя, как бы раздумывая о чем-то другом.
– Знаешь?
– удивился Рыхловский.
– Слышала я, говорил ты зубастой щуке...
– Не надо ее так называть... Она хорошая...
– Она погубила твою жену... Ты не убил ее... Э-эх, человек! Когда-нибудь я убью ее.
Филипп Павлович вздохнул.