Журфак
Шрифт:
– Пойдем. Покажу тебе кое-что, – хитро улыбаясь, сказал Петров и начал обуваться.
Они пришли к гаражному кооперативу, который раскинулся своими пятью рядами кирпичных боксов. Всю дорогу оба молчали. Один гадал, куда его ведет второй, а тот, в свою очередь, шел и думал, какой он уже большой и как все хорошо. Все было прекрасно и удивительно: теплый, сухой осенний вечер, солнце на закате, друг, который идет рядом и молчит, и от этого молчания хорошо и спокойно, предстоящий день рождения, университет, учеба и жгучее желание жить, жить и жить.
Петров, не говоря ни слова, подошел к двери одного из гаражей и открыл его. На Слонова глянули четыре глаза новеньких «Жигулей».
– Подарок, – объяснил Петров. – Батя мог, конечно, и мерседес, и джип или тайоту на худой конец, но говорит, надо поддерживать отечественного производителя… Да и скромней надо быть.
– Вот это-о да-а-а… – протянул Слонов, не зная, чему он больше удивился.
* * *
Они не раз пронеслись мимо университета, заехали ко всем друзьям и подругам, которых по всем законам не было дома, исколесили полгорода и собирались уже вернуть машину в гараж, как вдруг увидели каменное лицо гаишника, невозмутимо стоявшего впереди. Петров сбросил газ и хотел аккуратно миновать опасность, но…
– Мои вы хорошие! – обрадовался инспектор замешательству зеленой «шестерки» и с удовольствием вытянул жезл.
* * *
Закрывающаяся дверь сузила треугольник света на полу и на потолке, затем, превратив его в узкую линию, стерла совсем. Дверь громыхнула железом и клацнула засовом. Пространство заполнилось чернотой. Внизу что-то прошуршало. Виктор подтянул ноги на топчан. Сашка неподвижно сидел напротив. Глаза после яркого света постепенно привыкали к темноте. Оба напряженно думали.
– Что теперь будет? – через некоторое время разрушил молчание Слонов, адресовав свой вопрос медленно проявлявшемуся в темноте Петрову.
– Ничего хорошего, – лаконично ответил тот.
Помолчали.
– Черт меня понес в этот гараж! – не выдержал Петров и с гневом ударил кулаком о нары. – Ну почему я такой дурак!? – от бессилия, злясь на себя, крикнул он.
– Сашка, если бы я знал, что у тебя нет ни прав, ни документов на эту проклятую машину, – начал каяться Слонов, – Я бы никогда не сел и тебя бы отговорил. А, да чего уж теперь! Тьфу ты! – плюнул с горя Виктор.
– Так, – вслух стал соображать Петров, не заостряя внимания на исповеди Слонова. – То, что нет прав, – не так страшно. Это грозит штрафом, ерунда, – заговорил холодный разум в неудачливом водителе. – Дальше. Мы слегка подвыпившие, но они не заметили…
– И слава Богу! – встрял Слонов.
– Не мешай, – обрубил его Петров и стал рассуждать дальше. – Документы на машину? Они дома, отец их не взял с собой, зачем они ему…
Петров не договорил. Его вдруг как молнией ударило.
– Ви-ть-ка-а…– растерянно протянул он. – Отец-то в Ялте… Елки-палки! И предкам, и себе все испортил! А мой день рождения?! Нам же торчать здесь, пока отец не приедет! – не сказал, не прокричал, а проорал Петров, от волнения вскочив на ноги.
– Нет, нет! Этого не может быть… Я не верю… Со мной этого не может быть… – убивался Сашка, поняв истинную картину своего положения.
Слонов мрачно сидел, обхватив голову, тупо уставившись в пол.
– Витька! Ну ведь так же не может быть! Ты только представь, там отцу придет телеграмма, он сорвется и приедет сюда, чтобы увидеть, какого придурка вырастил! Я же обещал! Я же обещал, что не прикоснусь к ней… – чуть не плача, произнес последние слова Петров, ища поддержки у Слонова.
Слонов молчал. Чем он мог помочь? Единственное, что его успокаивало – это то, что до воскресения его не хватятся, а там, глядишь, и Сашкин отец подъедет.
Петров с хлюпаньем шмыгнул носом. Виктор понял, что у Сашки сдали нервы и он заплакал. Не в силах ничего изменить, ему оставалось одно – молчать.
Еще помолчали.
– Витька! – позвал Петров ломающимся и все еще дребезжащим голосом.
– Что? – с готовностью, как будто только этого он и ждал, откликнулся Слонов.
– Как ты думаешь, из наших знакомых кто-нибудь встречал день рождения в кутузке?
– Сомневаюсь, – немного подумав, ответил Слонов.
– Хоть это радует, – вздохнул Сашка.
Под ним скрипнули нары, и он затих. Посидев с минуту, Слонов тоже лег и, подложив под голову руку, закрыл глаза.
– Погуляли…
1992
Билет
Мы все учились понемногу…
В своей Кедровке Стас Морозов был первым парнем на деревне. Единственное, что смущало селян, – это то, что он не пил и по вечерам не дрался на танцах в клубе. В остальном к нему претензий не было. Когда деревенские узнали, что морозовский сын собирается поступать в большом городе в университет, новость приняли как должное, более того, в том, что он поступит, ни у кого не было даже и тени сомнения.
Вступительные экзамены для Стаса прошли без особых происшествий: что-то знал, где-то списал, где надо сделал умный вид, вобщем, всё как у всех. Филологический факультет был его давней мечтой, которая последний год в школе по ночам мешала засыпать. Во сне и наяву он представлял, как приезжает в неприветливый и потому чужой город. Ходит в университет, сдаёт экзамены, поступает и открывает для себя по-новому и город, и университет, и массу интересных знакомых…
Университет предстал перед ним именно таким, как он себе его и представлял. Больше всего Стаса впечатлили молчаливые старинные хмурые колонны главного корпуса и умудрённые опытом седовласые шутники-профессоры. С первых же лекций Стас понял, что в Кедровке он имел очень смутное представление о классическом филологическом образовании, тем не менее всё было очень интересно, и он с удовольствием поглощал знания. Разочарования начались в сессию. Оказалось, что изучать и сдавать – это были две разные вещи. Изучать можно было играючи и только то, что тебя интересовало, а вот сдавать нужно было всё то, что на лекциях преподаватели прочитали от пункта до пункта. Тем не менее, как истинный студент, Стас сумел-таки всеми правдами и неправдами поставить зачёты и сдать экзамены. Теперь ему осталось решить вопрос с античной литературой.
«Античка» была одним из самых интересных предметов семестра, но преподаватель, которая читала курс, всё портила. Это была маленькая, сухенькая старушка, которая доживала свой век, и преподавание было то немногое, что осталось в её жизни, но она этим не жила, а просто убивала свою старость. Из года в год она читала одни и те же лекции, никогда не разговаривала со студентами на переменах, никогда не опаздывала и из года в год сводила счёты с «непокорными». Благодаря ей, из университета каждый семестр вылетало по несколько человек. Как водится, по университету ходили слухи, что у неё никогда не было ни мужа, ни детей и всю жизнь она прожила с кошками, коих держала в своей маленькой квартире по несколько штук, но наверняка это подтвердить никто не брался.