Зимняя битва
Шрифт:
Несколько дней спустя Хелен возвращалась с прогулки, как вдруг люди вокруг шарахнулись в стороны с криком: «Берегись! Полиция!» Она не успела посторониться и была отброшена тремя мужчинами с дубинками в руках, которые гнались за каким-то длинным нескладным малым. Они догнали его, посыпались удары. Беглец упал, поджав свои длинные худые ноги и закрываясь руками, но преследователи продолжали избивать его.
– Прекратите! – закричала Хелен, вне себя от ужаса, между тем, как несчастный сжимался в комок под зверскими ударами. – Прекратите, вы же его убьете!
Она заметила, что все кругом разбегаются кто куда, кроме одного юноши, почти до глаз натянувшего на лицо ворот свитера.
– Сволочи! Вы за это заплатите! – заорал он и тут же рванул прочь.
Он рассчитывал на свои ноги и не ошибся. Один из полицейских погнался было за ним, но, пробежав метров сто, отстал.
– Я видел твою рожу! – издевательски крикнул юноша, обернувшись напоследок. – Я вас всех троих запомнил и сумею опознать, дайте срок!
Полицейский пустил ему вслед залп проклятий и вернулся к своим товарищам. Хелен так и стояла, где была.
– Какие-то проблемы, мадемуазель? – на ходу бросил полицейский. – Нет? Тогда проходите, нечего тут…
На следующий день после этого случая и, конечно же, из-за него, Хелен не хотелось гулять одной, и она позвала с собой Милену.
– Уж один-то вечер обойдется твой Бартоломео без тебя…
– Барт ни при чем, у меня по вечерам другие дела.
– Да? Это какие же?
Милена медлила с ответом.
– Если обещаешь никому не рассказывать…
– Обещаю.
– Тогда пошли. Вообще-то хорошо, что ты про это узнаешь.
Девушки двинулись в путь улицами, ведущими в гору, к старому городу. Тротуары блестели от льда, и приходилось цепляться друг за друга, чтоб не оскользаться. Милена то и дело смеялась без причины, ей явно не терпелось поделиться своей тайной. Хелен никогда еще не видела ее такой веселой и сияющей. И от этого острее почувствовала собственное одиночество и собственную боль. К горлу у нее подступил комок. Милена заметила напряженность подруги и сразу все поняла. Остановилась и крепко обняла ее:
– Прости меня.
– Да нет, за что прощать-то? Ты имеешь право быть счастливой. Я не завидую.
Взгляд Милены омрачился.
– Не думай, Хелен, что я счастлива. Я никогда уже не смогу быть счастливой – после того, как узнала, что они сделали с моей матерью. Боюсь, я так навсегда и останусь безутешной. Но это не мешает мне иногда радоваться. Вот сегодня, например, я рада. Рада, что у меня есть Барт, что я с тобой, рада идти туда, куда сейчас иду…
Когда Хелен на это только молча кивнула, Милена чуть отстранилась и взяла ее руки в свои:
– Хелен?
– Да?
– Милош жив, это точно. Я так больше не могу, чтоб тебе не говорить.
Хелен вздрогнула.
– Откуда ты знаешь?
– От Барта и господина Яна. Они в этом уверены.
– А они откуда знают?
– Они тебе сами объяснят. И потом, Барт говорит, если у Милоша есть хоть один шанс из двадцати, он выкарабкается. Барт его хорошо знает. Так что не теряй надежды.
– Мне бы вернуться с доктором Йозефом на час, всего на час раньше! – Хелен в бессильной ярости замотала головой. – На час бы раньше – и я бы его спасла! Я тоже, наверно, никогда не утешусь…
– Ты и так совершила невозможное. Идем-ка, а то опоздаем.
Девушки пошли дальше. Чуть выше по склону навстречу им попались две женщины, и Милена надвинула пониже на лицо капюшон своего пальто.
– А то примут еще меня за привидение!
– Ах да, правда. Ты в самом деле так похожа на мать? Ты видела какие-нибудь ее фотографии?
– Видела.
– Ну и?
– Ну, и это один к одному я, одетая и причесанная, как было принято двадцать пять лет назад! Дора мне даже подарила одну, где она держит на руках меня, совсем маленькую. Она такая красавица, вот увидишь.
В самом глухом квартале старого города на углу двух улиц возвышался обветшалого вида доходный дом. Девушки вошли в старомодный подъезд и стали подниматься по узкой, пахнущей воском лестнице.
– Куда ты меня ведешь? – спросила Хелен, когда они добрались до шестого и последнего этажа.
Милена, оставив ее вопрос без ответа, постучала в дверь, на которой не было ни фамилии, ни номера, и им открыла улыбающаяся Дора.
– Смотри-ка, ты нам публику привела?
– Не надо было?
– Конечно, надо. Правильно сделала. Заходи, Хелен, хорошо, что пришла. Кладите пальто вон туда, на кровать.
Впечатление было такое, словно они оказались в кукольном домике, только без куклы. Квартирка была тесная, обстановка самая скромная, а стены совершенно голые, только в гостиной к обоям криво прикноплен какой-то листок с нотами.
– Это партитура Шуберта, авторская запись, – сказала Дора, заметив взгляд Хелен.
– Репродукция?
– Нет, оригинал, написанный его собственной рукой. Можешь посмотреть.
Хелен подошла поближе, недоверчиво всматриваясь в скромный пожелтевший листок с нотами, словно наспех брошенными на линейки, в изящные арабески почерка композитора.
– Чернила… Прямо как будто сейчас написано… Даже не верится. Это ведь очень редкий документ, да?
– Редчайший, – усмехнулась Дора.
– А ты… я хочу сказать, это, наверно, ужасно ценная вещь…
– Если продать эту партитуру, можно купить весь дом. И соседний в придачу.
– А… А ты… ты не продаешь ее?