Чтение онлайн

Эккерман пишет: «Сильная смертность въ Кіев, очевидно находилась въ тсной связи съ эпидеміей въ Полоцкой области, а послдней едва ли мы можемъ приписать самостоятельное происхожденіе и отдлить отъ господствовавшихъ одноврменно повальныхъ болзней въ западной Европ. Здсь является только вопросъ: какого рода были эти болзни? Современники называютъ болзнь „ignis sacer,“ „das heilige Feuer,“ le feu sacr'e, ou le feu de St. Antoine — антоновъ огонь или гангрена нашего времени» [185] . Согласно же Лаврентьевской летописи, в Полоцке в 1092 году произошло «предивно» — всю область наводнили страшные невидимые ночные бесы, и умирал, поражаемый болезнью («отъ бсовъ язвою»), всякий любопытный, кто выходил из дома посмотреть на них. Потом бесы стали появляться и днем, и хотя их все равно никто не видел, «но конь ихъ видти копыта; и тако уязвляху люди Полотьскыя и его область» [186] . Затем в небе появилось знамение — «яко кругъ бысть посред неба превеликъ» [187] (галлюцинация или октябрьское затмение — неясно). В Европе же тем временем готовились к безумным крестовым походам, наблюдая в небе еще более дивные картины. Сейчас об этом «совпадении» совершенно забыли даже историки медицины.

При этом, что характерно, сам Эккерман в вине именно спорыньи в «священном огне» несколько сомневался, что и указал в примечаниях: «Предположені, что „ignis sacer“ вызывалось отравленіемъ secale cornutum едвали вполн неоспоримо. Если бы это было дйствительно такъ, то повсемстное появленія спорынья объяснило бы тогда распространені эпидміи» [188] . А такое универсальное объяснение ему, похоже, казалось слишком смелым.

Более того, он даже хорошо известную на сегодня эпидемию эрготизма 1408 года, описанную в Троицкой летописи, считал чумой, несмотря на то, что «лтописецъ и не упоминаетъ о характеристическомъ ея признак, въ это время, бубонахъ» и зная ее название «коркота» [189] .

«Что понимаетъ лтописец под „моромъ коркотою“, сказать трудно», — считал Эккерман [190] . Однако, как будет видно из следующей главы, здесь Эккерман недоглядел — вовсе не так трудно выяснить, что летописцы понимали под «коркотой» или «коркотной болезнью», хотя данные по эпидемиям эрготизма в России не систематизированы и сегодня.

«Въ Россiи первая эпидемiя „злой корчи“ была въ Прибалтiйскомъ кра въ 1710 г. Слдующая въ 1722 г. въ Москв и Нижегородской губ.: она преимущественно свирпствовала между крестьянами и возвратившимися изъ Персiи войсками. Изучалъ болзнь врачъ Gottlieb Schober, по повелнию Петра Вел.» [191] , — вот все, что сообщает нам энциклопедия Брокгауза (1900 г.) о российских эпидемиях эрготизма до XIX века. Разумно ли считать, что в XVIII веке эпидемий произошло всего три, а за предыдущие столетия, когда о вреде спорыньи даже не знали, эпидемий вообще не было? Нет, даже в середине XIX века «Энциклопедический словарь» уже предполагал: «Въ числ многочисленныхъ эпидемiй, господствовавшихъ въ древней Россiи, преимущественно въ голодные годы, и описываемыхъ лтописями подъ общими названiями мора, чумы и т. д. вроятно были и эпидемiи эрготизма» [192] .

Известный знаток истории медицины, земский врач Нежинского уезда С. Г. Ковнер еще в конце XIX века указывал на более ранние упоминания эпидемий эрготизма в летописях. Но на это не сразу обратили внимание. «В России с 1710 г. до 1909 г. зарегистрировано 24 крупных эпидемии эрготизма» [193] — утверждала Большая медицинская энциклопедия в 1936 году, молчаливо соглашаясь таким образом с 1710 годом (к слову, десятью годами раньше психиатр Осипов оценивал число эпидемий свыше 50 [194] ). Только в следующем 1937 году проф. Выясновский наконец напишет: «Первые сведения об эрготизме в России относятся к 1408 году, что отмечено, по свидетельству Ковнера, в Троицкой летописи» [195] . Действительно, описание мора в Троицкой летописи сомнений в эрготизме не вызывает, как и в его распространенности:

Но эпидемии были и раньше, и позже. Кроме многочисленных невнятно описанных «моровых язв», которые трудно или просто невозможно идентифицировать, в летописях регулярно упоминаются эпидемии «злой корчи» под старыми, ныне практически позабытыми названиями. Хотя в XIX веке о них еще помнили. В 1842 году Шимкевич отмечал в своем «Корнеслове русского языка», что «Встарину вмсто корчь писали коркота (Арханг. Лт 100) и коркотная болзнь (ИГР V, пр. 222)» [197] . Это же можно прочитать и просто в словаре у Даля: «корчи — мн. корчь ж. болезнь судороги, спазмы, корча, встарь коркота». «Коркоты» и «коркотная болезнь» (у чувашей — «коркотка»), которыми полны летописи и жития — это те самые «злые корчи» от спорыньи. Но ясно стало это лишь позже, хотя все симптомы эрготизма были уже давно известны. Только в середине прошлого века эпидемиолог и историк медицины профессор Богоявленский укажет, что под коркотной болезнью «теперь следует видеть не что иное, как судорожную форму эрготизма, появлявшегося после длительного употребления хлеба, зараженного спорыньей» [198] .

Более ранние отождествления, если такие и были, широко известны не стали. Хотя, казалось бы, и так понятно, о чем речь, когда мы читаем в Устюжской или других летописях: «И бысть на нихъ гнвъ Божiй и Пречистые Его Матери, и бысть на нихъ на пути коркота, начало имъ корчити руки и ноги, хребты имъ ломати, и мало ихъ прiидоша въ Новгородъ, и тамъ на нихъ слпота бысть» [199] .

Часто встречающееся в житиях и летописях название «корчета», или «корчетная немощь» — это опять те же самые «злые корчи», что видно из описаний пандемии эрготизма в 1408–1409 годах. В Троицкой летописи под 1408 годом слов «коркота» и «корчета» не упоминается, но они есть в других описания этих событий. Об этой же эпидемии (уже со словом «корчета») можно прочитать, например, в сборнике житий вологодских святых: «В Ж. нашли отражение многие события русской истории XIV–XVII вв.: победа Димитрия Донского на Куликовом поле, болезнь „корчета“, распространившаяся на огромном пространстве от Москвы до Вологды (1409 г.)» [200] . «Русский времянник» сообщает об этой эпидемии более подробно: «Въ лето 6917 попущшу Богу за грхи наша прiиде на люди люто умертвiе корчета во властхъ Владимерскихъ и Юрьевскихъ и Димитровскихъ и Можайскихъ и Ржевскихъ и Рязанскихъ и Торусскихъ мало же и въ Московскихъ даже и до Вологды» [201] . А в других источниках та же эпидемия называется коркотой: «интересно отметить еще слово коркоты, употреблявшееся как название болезни: Того же лета моръ бысть на люди по многым сторонам коркотами в волостех Ржевскых, Можаискых… было же инде и в Московских волостех (237 под 1408 г.)» [202] . Еще одно название «злых корчей» — «корчуга» [203] . Употреблялись иногда и другие названия: «коркуша», «корчея», «скорчея» [204] . Михаил Чулков в «Сельском лечебнике» 1789 года называет болезнь «дергота» или «хлбенная Цирерина». Чулков приводит подробное описание симптомов отравления и склоняется к тому, что виновны рожки и незрелая рожь, хотя достоверно этого еще не знает. Судороги — это «хлбенное коверканiе», от которого в эпидемию в Киеве «иные жизни, иные цльныхъ частей тла лишились». Сумасшествие Чулков тоже упоминает [205] .

В целом в России все же преобладала конвульсивная форма заболевания. Характерное описание «воза палок», в отличие от «хвороста конечностей» в Европе, приведено в житиях преподобного Дмитрия Прилуцкого, одном из древнейших памятников вологодской агиографии: