Зло
Шрифт:
Ни в коем случае. Но ответ: «Нет».
Однако Эрик потерял прежнюю уверенность.
Что означало бы, позволь он Силверхиелму тот же горчичник в каком-то отдельном случае? Осенний семестр заканчивался, первый снег ожидался со дня на день. Потом рождественские каникулы, и потом еще пять месяцев, последний семестр. Временная капитуляция на пять месяцев? Но где гарантии, что они со своей стороны не нарушат тайный договор? Стоило дать слабину, мучения Пьера возобновятся немедля. Они ведь просто мечтают, чтобы Эрик нарушил параграф тринадцать. Это видно невооруженным глазом. И если он капитулирует, совет лишь уверится в правильности сделанного шага. Они продолжат прессинг, а он непременно сорвется, врежет кому-нибудь из членов совета. Тут и наступит долгожданный финал. Хотя вовсе не обязательно, что они именно так рассуждали. Пожалуй, их удовлетворило бы простое склонение головы под горчичник. Все увидят, что ими восстановлены закон и порядок.
«Я с ума сойду от этого, Пьер. Когда они вышли ко мне с таким предложением, я сделал вид, что и говорить не о чем. Как будто здесь не стоит даже раздумывать. Но это же не так. Как мы поступим?»
«Я, собственно, думаю точно так же. Если ты сдашься, они примутся за меня с еще большей яростью. Чтобы заставить тебя переступить границу. И тогда — исключение».
«Да, но в таком случае… Нет, нельзя ведь знать наверняка».
«Нет, естественно, нет».
«Тогда мы должны попытаться пойти навстречу».
«Нет, взамен мы попытаемся выиграть время. Через две недели или чуть раньше я поеду в Швейцарию. Вряд ли мне, как лучшему в классе, что-то грозит в случае опоздания. Проведу у отца Рождество, задержусь до начала весеннего семестра. Мы будем не в Женеве, где работает отец, а в Зермате. Там катаются на лыжах».
«Тогда я тоже приеду в Зермат. У меня осталось ещё почти шесть тысяч на книжке в сберегательном банке, и есть паспорт. Хотя я подожду, пока семестр закончится».
«Я не знаю, сможешь ли ты жить у нас. Надо сразу же написать отцу».
«Неважно. У меня ведь есть деньги, буду жить в отеле. А ты по приезде забронируешь номер».
«Да, мы выиграем время таким образом. И я надеюсь еще, что они просто устанут. Посчитают, например, что ты вообще никогда не попадешься. Как бы они ни старались».
«Ты продержишься ещё десять дней?»
«Если рисовать крестик на стене каждый вечер, то сразу видишь приближение к цели».
«Мм. Но потом, весной?»
«Тогда и увидим».
Когда Пьер отъезжал на станцию, стену над его кроватью украшало десять маленьких крестиков, нарисованных острым карандашом.
Зермат находился у подножия внушающей ужас горы Маттерхорн. Во время рождественских каникул они забрались по заснеженной тропинке немного выше последней станции канатной дороги. Вокруг в солнечных лучах сверкали белые вершины. Пьер показал. Дальше всех Вайсхорн, там же Брайхорн и Лискам. Совсем рядом Кастор и Поллукс. По другую сторону Монте-Розы лежала Италия. Но все они смотрелись лилипутами по сравнению с Маттерхорном.
Эрик и Пьер долго стояли молча.
«Когда-нибудь я заберусь туда», — сказал Эрик.
«Ты разобьёшься насмерть при первой попытке».
«Может, да, а может, и нет. Но когда я доберусь до верха, то встану и крикну членам совета: „Арестуйте-ка меня, если сумеете!“»
Эхо скатывалось по белому склону. Далеко внизу раскинулся Зермат, как рождественский стол в приличной стокгольмской кондитерской.
«Я, собственно, хотел бы стать писателем, — сказал Пьер. — Но, вероятно, стану кем-то, кто имеет дело с цифрами и бизнесом. А ты?»
«Я стану адвокатом», — ответил Эрик.
Первую неделю после каникул члены совета позволили Пьеру пожить спокойно. Но потом все началось заново. Каждый вечер ему назначали горчичник. Каждый день били по несколько раз. И еще регулярные облавы. Правда, не вторгаясь во владения Эрика. Как-то в субботу, вернувшись из-под ареста, он обнаружил Пьера с подбитым глазом. На его подушке выделялись красные пятна.
«Ничего опасного, — сказал Пьер. — Немного крови из носа».
«Так не годится больше. Это невыносимо».
«И что? Сдаваться таким свиньям?»
«Их слишком много. Поэтому они иногда побеждают. Римляне победили Спартака».
«Но ведь мы можем как-то продолжить борьбу. Что-то придумаем…»
«Осталось два выхода. Либо сдаёмся, либо разбиваем их в пух и прах, и нас исключают…»
«Тогда ты никогда не станешь адвокатом…»
«Грош цена адвокату, который не умеет защитить лучшего друга».
«Но мы подумаем об этом ещё немного?»
«Совсем немного».
Эрик размышлял все арестное воскресенье. До летних каникул осталось пять месяцев. Это Пьеру предстояли еще годы гимназии. А Эрику — только эти месяцы и сразу отъезд. Так, может, проще перетерпеть? Он прошел через побои папаши. А тут всего-навсего горчичники, унизительные поручения вроде чистки обуви, застилания постелей или беготни за куревом.
И, конечно, сознание победы этих свиней.
Хуже всего, естественно, проиграть свиньям.
Существовало ли какое-нибудь контроружие? Поскольку после весеннего семестра он покидал Щернсберг навсегда, параграф тринадцать мог быть нарушен, по крайней мере, в последнюю неделю или в последние дни. Можно, значит, уже сейчас объявить Силверхиелму, да и Мигалке, что эти деньки станут худшими во всей их жизни.
Нет, чёрт, это не годилось. Дальний анонс вызвал бы у них осторожность и стремление пораньше разделаться с экзаменами, пока он еще не завершил обучение. А потом ищи ветра в поле.
А если проникнуть в комнату Силверхиелма ночью. И… в темноте, как в тот раз, повторить трюк с пластмассовым ведром?
Пьеру пришлось бы дорого заплатить за это уже на следующее утро.
А если повторить?
Тогда они продолжили бы мучить Пьера. Их ведь только в совете была дюжина. А еще всегда готовые помочь коллеги — четырёхклассники. Раз-другой, возможно, удастся залезть в их комнаты, но потом подкараулят — и конец операции. Проще дать сдачи средь белого дня.
Так-так. А если пойти сейчас в профсоюз и заявить: «Сдаюсь». И пусть передадут совету, что Эрик станет выполнять все его приказы, как только охота на Пьера прекратится. А прекратится ли? Наверное. Ведь иначе им пришлось бы забыть о победе. То есть договорённость будет действовать.