Злой
Шрифт:
В тот день Колянко пошёл в книжный магазин и купил несколько книг; среди них были Прус и Джек Лондон, Жеромский и Диккенс. Дальше события развивались в ошеломляющем темпе, хотя и без особой помпы. Никто в редакции даже не знал, когда Кубусь сдал на аттестат зрелости и начал работать репортёром в отделе городской жизни. Никто, кроме Колянко. Прежде чем кто-то успел разобраться в том, что произошло, Кубусь стал завоёвывать славу.
……………………………………………………
……………………………………………………
Куба лежал на столе в отделе городской жизни, ел булку с колбасой и быстро просматривал текущую ежедневную и недельную прессу. Колянко стоял возле письменного стола, машинально читая объявления, приглашения и сводки.
— Кубусь, — отозвался наконец Колянко, садясь за письменный стол. — Послушай! Мы как заботливые садовники, у которых должны быть внимательные глаза и чуткие руки. Внимание, сынок, — в эту минуту я закладываю в твой мозг восковую табличку, словно чистую патефонную пластинку, без единого знака, и вырезаю на ней первую бороздку: Дзярский, Михал Дзярский. Не забывай это имя и фамилию и одновременно запомни, как они произносятся. Держи глаза и уши широко открытыми, и если в ближайшее время ты о нём что-нибудь узнаешь, старательно всё запиши на своей восковой табличке. Я хочу знать об этой фамилии и её владельце всё, что только смогут раздобыть два таких человека, как ты и я. Понял?
Кубусь серьёзно кивнул головой. В такие минуты он особенно ощущал, насколько сильное чувство связывает его с Колянко. Куба вышел из комнаты. Колянко подошёл к окну и закурил сигарету. За сплетением железнодорожных путей лежала западная Варшава: крыши, сохранившиеся развалины, комплексы фабричных строений Товаровой, Карольковой, Золотой, Луцкой, Гжибовской, Крахмальной улиц.
……………………………………………………
……………………………………………………
Услышав телефонный звонок, Колянко вздрогнул.
— Это я, Куба, — услышал он в трубке.
— Что такое?
— Ничего особенного. Погода улучшается…
— Ты звонишь, чтобы сообщить мне об этом?
— Нет, не только поэтому. Я хотел вам сказать, что очень проголодался.
— Ну иди пообедай.
— Именно это и собираюсь сделать через минуту. Я уже чую запах зраз с кашей.
— Неплохо. Спасибо за сжатую информацию. Только разве это меня касается?
— Правда? Совсем не касается? Жаль. Ну, тогда до свидания.
— Прощай, молодой бездельник!
— Ага! Ага! Чуть было совсем не забыл. Хотел вам ещё сказать, что некий пан Михал Дзярский работает казначеем Варшавского общества филателистов. Целую пана редактора в щёчку…
— Куба!.. — по ту сторону провода не было уже никого.
3
Троллейбус № 34 объезжает небольшой сквер за памятником Мицкевичу и заканчивает свой путь среди каменных домишек семнадцатого столетия в северной части Краковского Предместья. Тут его ожидает уже целая очередь, особенно около двух часов дня. Именно в это время, слегка запыхавшись от быстрого бега, доктор Гальский присоединился к очереди и, сделав глубокий вдох, занял место в самом её конце. Впереди него стояла видная красивая пани бальзаковского возраста, одетая с безукоризненной, дорогой, хотя и слишком подчёркнутой элегантностью. Она повернулась к нему и при виде стройного блондина с приятным мальчишеским лицом, в модном, немного экстравагантном пальто бежево-песочного цвета слегка улыбнулась. Через минуту за Гальским оказался невысокий молодой человек в брезентовой куртке с меховым воротником, из-под которого кокетливо выглядывал яркий галстук-бабочка. Молодой человек грыз засахаренный миндаль, так называемые «камешки», и, казалось, был полностью погружён в свои мысли.
Широкий, похожий на бочку, красный троллейбус быстро заполнялся людьми, длинная очередь быстро в нём исчезала. Всё время подходили новые пассажиры. За Гальским и владельцем цветистой бабочки вошли несколько студентов, монахиня, три домохозяйки, двое монтёров городской электростанции со своим инструментом, немолодой пан в шапке-ушанке, пехотный офицер, худой длинноволосый мужчина, накрашенная девица в жёлтом платочке и много других.
Молодая кондукторша с миловидным лицом подала сигнал, машина двинулась. Со стороны мостовой послышались крики:
— Подождите, подождите! Тут ещё есть люди! — словно троллейбусы перевозили преимущественно пшеницу. Водитель остановился. В троллейбусе было уже так тесно, что возможность достать из кармана деньги казалась такой же недостижимой, как квадратура круга, но пассажиры стали вытаскивать деньги, сдвигая друг другу с голов шляпы и платочки, попадая соседям в чувствительные места. С улицы снова кричали: — Что за люди! Посередине столько места, а ребёнок висит на подножке! — И пассажиры теснились ещё сильнее, попадая руками в чужие карманы, рукава и воротники. Красивая дама плотно прижалась к доктору Гальскому, который, пытаясь из вежливости отодвинуться от неё, больно придавил ногу юноше с «бабочкой».
Тот зашипел:
— А-у-у-у! Пан! Прошу вас, осторожно.
Гальский извинился и подумал: «Духи у дамы хорошие, но чересчур крепкие». Ребёнок на подножке оказался раскрасневшимся от усилий, широко улыбающимся человеком, у которого был вид референта солидного учреждения по закупке хозяйственных товаров. Троллейбус снова тронулся с места, но, проехав несколько десятков метров, с достоинством остановился, поскольку на крыше его что-то треснуло. Водитель, как пловец на старте, нырнул в толпу, загромоздившую выход, и выскочил из машины; люди стали выходить, пытаясь посмотреть, что случилось. Тогда троллейбус по собственной инициативе проехал ещё немного, и кучка любопытных с водителем во главе растерянно кинулась вдогонку. Наконец все влезли обратно, водитель важно сел за руль… и машина не двинулась. Среди глухих стонов пассажиров выделился ломающийся голос старого пана в шапке-ушанке:
— Почему мы не едем, Боже милостивый? Когда мы отправимся в путь?
— Когда вы, пан, снимете руку со звонка, — ледяным голосом ответила кондукторша с миловидным лицом.
Пан в ушанке отпустил поручень со звонком. Троллейбус поехал, а пан зарылся лицом в бело-голубой фланелевый свёрток, который держала на коленях молодая женщина. Из свёртка донёсся пронзительный гневный плач ущемлённого в своих правах младенца.
На остановке ожидала новая штурмовая группа, которая немедленно стала пробираться внутрь.
— Стоят себе в проходе и ни с места, ни в ту, ни в другую сторону… Чего это вы, пани, так толкаетесь?
— А как мне толкаться? Пан! Мои чулки! Что у вас там внизу? — слышалось со всех сторон. Напирали невыносимо.
— Пустая машина, клянусь счастьем! — надрывался какой-то мужчина на подножке, — а никак не дадут войти. Что за люди! Все ведь хотят ехать.
Снова с шипением открылись входные двери. На тротуаре стояли трое: двое стареньких бедно одетых слепых и пан средних лет. Пан помог старикам взобраться на подножку и сказал водителю: