Шрифт:
Annotation
Брэм Стокер (1847–1912) — классик английской литературы, его роман «Дракула» дал жизнь одному из самых мощных культурных мифов нового времени. «Змеиный перевал» переведен на русский язык впервые — здесь, как и в других книгах мастера, история всепоглощающей любви разворачивается на фоне мрачных, мистических и полных загадок событий. Суровые пейзажи Северной Ирландии создают подобающие декорации таинственному и завораживающему действию.
Брэм Стокер Змеиный перевал
Глава I Внезапная буря
Глава II Потерянная золотая корона
Глава III Ростовщик
Глава IV Тайны болота
Глава V На горе Нокнакар
Глава VI Откровения
Глава VII Исчезнувшая
Глава VIII Визит к Джойсу
Глава IX Мои новые владения
Глава X На полях утесов
Глава XI Un mauvais quart d'heure[5]
Глава XII Поиски в болоте
Глава XIII Сватовство Мердока
Глава XIV Путешествие в Париж
Глава XV Полуночная охота за сокровищами
Глава XVI Мрачное предостережение
Глава XVII Катастрофа
Глава XVIII Исполнение планов
notes
1
2
3
4
5
6
Брэм Стокер Змеиный перевал
Глава I Внезапная буря
Между двумя огромными серо-зелеными горами, между суровыми скалами и изумрудными кронами деревьев пролегла долина — узкая, словно ущелье, протянулась она на запад, к морю. Здесь едва хватало места для дороги, наполовину прорезанной в камне. Она шла вдоль узкой полосы темного озера невероятной глубины, под сенью нависающих утесов. По мере того как долина расширялась, по сторонам вздымались крутые склоны, а озеро превращалось в бурный пенный поток, разделявшийся на крошечные запруды и озерца на относительно ровных участках берегов. Ступенчатые уступы гор время от времени были отмечены следами цивилизации среди пустынных просторов: группы деревьев, коттеджи и небольшие, обнесенные каменными оградами поля произвольной формы, черные груды торфа, припасенного к зиме. А вдали начиналось море — точнее, величественная Атлантика с диким извилистым берегом и мириадами мелких скалистых архипелагов. Темно-синие воды и неясный горизонт, озаренный бледным свечением, а у самого берега тут и там вздымались пенные валы, различимые в разрывах скал, о которые разбивались ритмично накатывающие волны, то и дело проглатывающие участки песчаного пляжа.
Меня поразило небо — оно затмило все прежние воспоминания о красоте небес, хотя я как раз прибыл с юга и был буквально околдован итальянскими вечерами, когда темная синева небес постепенно обретала бархатистую черноту соловьиных ночей, а голоса птиц гармонировали с богатством цветовых оттенков и вместе они создавали единую атмосферу.
Вся западная часть неба представляла собой великолепие пурпура и темного золота, обрамленное массами штормовых туч, громоздившихся ввысь и припадавших к морю, словно на них навалился невыносимый груз. Фиолетовые тучи к центру становились почти черными, а их внешние края были чуть подсвечены золотистыми тонами. Между ними сверкали бледно-желтые, шафрановые и пламенно-алые перистые облака, ловившие сияние заката и отбрасывающие отсветы на небо к востоку.
Никогда прежде мне не доводилось видеть столь прекрасный пейзаж, а поскольку я привык к пасторальным равнинам и лугам во время визитов в ухоженное имение моей двоюродной бабушки в Южной Англии, новые впечатления совершенно захватили меня и взволновали воображение. За все полугодовое путешествие по Европе, которое только что завершилось, я не оказывался среди подобных ландшафтов.
Море, земля и воздух демонстрировали торжество природы, говорили о ее диком величии и красоте. Воздух вокруг был почти недвижим — но в этом покое чудилось нечто зловещее. Подобная тишина, всеобъемлющая и таинственная, создавала напряжение, предвещала перемены, надвигавшиеся издалека — со стороны великой Атлантики, накатывавшей волны на скалы и заполнявшей полости между ними.
Даже мой кучер Энди внезапно замолчал. До сих пор, на протяжении сорока миль пути, он не умолкал, излагая мне свои взгляды на жизнь. Он делился приобретенным опытом, снабжал бесконечными сведениями о регионе, о нравах и обычаях местных жителей. На меня обрушивался каскад имен, подробностей чьих-то биографий, романов, надежд и опасений — всего, что составляло круг интересов и занятий этой провинции.
Ни один цирюльник — а ведь именно представителей этой профессии принято считать образцами неумолчного красноречия — не смог бы превзойти ирландского возницу, одаренного самой природой особым ораторским талантом. Не было пределов его способностям черпать вдохновение в любой детали пейзажа и превращать ее в источник новой темы, которую удавалось развивать вплоть до появления нового повода и нового фонтана сюжетов.
Впрочем, я был только рад «блестящему дару молчания», внезапно поразившему Энди посреди изменившегося ландшафта, так как я желал не только упиваться величием и необычностью всего, что открывалось теперь моему взору, но и понять во всей полноте те глубокие и незнакомые мне прежде мысли и чувства, что вызревали в душе. Возможно, все дело было в грандиозности пейзажа, а может, сыграла свою роль атмосфера надвигавшейся июльской грозы, но я ощущал непривычную экзальтацию, странным образом сочетавшуюся с обостренным чувством реальности окружающих меня объектов. Как будто в открытую к Атлантике долину шла не просто гряда грозовых туч, но иная, новая жизнь, обладавшая властью и полнотой, прежде мне не ведомыми.
Я словно очнулся от долгого сна. Мой заграничный вояж постепенно сокрушил прежние неопределенные представления о жизни, а ощущавшаяся в воздухе буря казалась предвестием радикальных перемен в моей жизни. На фоне дикой естественной красоты и величия ландшафта я с невероятной остротой осознавал свое пробуждение, впервые воспринимая окружающий мир столь реальным и могучим.
До сих пор вся моя жизнь текла по инерции, я был слишком молод, мне не хватало знаний о мире — должно быть, в этом я не слишком отличался от сверстников. Я поздно расстался с детством и мальчишескими забавами и интересами, не спешил взрослеть, да и сейчас еще не до конца понимал свое новое положение. Я впервые оказался вдали от дел и обязательств — по-настоящему свободный от забот, вольный в своем выборе и занятиях.
Я был воспитан исключительно традиционно и спокойно, попечением старого священника и его жены. Мы жили на западе Англии, и, помимо моих товарищей по учебе, число которых никогда не превышало единовременно одного мальчика, я почти не имел знакомств. Круг моего общения был необычайно узок. Я считался воспитанником двоюродной бабушки — богатой и эксцентричной дамы твердых и бескомпромиссных убеждений. Когда мои родители сгинули в море, оставив меня, единственного их ребенка, совершенно без средств к существованию, бабушка решила оплатить мое обучение и обеспечить меня профессией, к которой я смогу проявить должные способности. Родственники отца отвергли его категорически после брака с моей матерью из-за ее слишком низкого, на их взгляд, происхождения, и я слышал, что молодой чете пришлось пережить тяжелые времена. Когда их судно, пересекавшее Ла-Манш, пропало в тумане, я был еще совсем мал, и горечь утраты сделала меня еще более нелюдимым и сумрачным, чем я и так был по природе. Поскольку я не создавал проблем окружающим и не проявлял особого беспокойства или неудовольствия, двоюродная бабушка сочла, что мне хорошо там, где я оказался. По мере того как я подрастал, иллюзия того, что я являюсь учеником, рассеивалась, а старого священника все чаще называли моим опекуном, а не учителем. Я прожил рядом с ним те годы, которые молодые люди с более достойным положением в обществе проводят в колледже. Формальное изменение статуса не означало реальных перемен в моем образе жизни, но с годами меня стали обучать стрельбе и верховой езде, а также другим навыкам, считавшимся необходимыми для сельского джентльмена. Сомневаюсь, что у моего опекуна было на этот счет некое секретное соглашение с бабушкой, но он был предельно сдержан и никогда не показывал чувств по отношению ко мне. Каждый год меня отправляли к бабушке «на каникулы» в очаровательное имение. Старая дама демонстрировала суровость нрава и безупречность манер, а слуги обращались со мной почтительно, но с явной симпатией. В доме бабушки появлялись мои кузены и кузины, но ни с кем из них у меня не возникло сердечной привязанности. Вероятно, в том была моя вина или промах — я ведь был очень застенчив, — но в их обществе я всегда чувствовал себя чужаком.
Теперь я понимаю, что их отношение ко мне во многом определялось подозрительностью, и не случайной. Почувствовав приближение смерти, старая дама, столь суровая ко мне на протяжении всех лет моей жизни, послала именно за мной, взяла за руку и проговорила с трудом, едва переводя дыхание:
— Артур, надеюсь, я не ошибалась, удерживая тебя на расстоянии. Жизнь может обернуться к тебе и доброй и дурной стороной, принести счастье и несчастье, но, может статься, ты обретешь много радости там, где не рассчитываешь ее найти. Я знаю, мальчик мой, что твое детство не было веселым, но поверь: я очень любила твоего отца — как сына, которого у меня никогда не было. И я слишком поздно поняла, как была неправа, отвергая его. От всей души я желаю, чтобы твои зрелые годы оказались более счастливыми и благополучными.