Чтение онлайн

Моя госпожа накрыла фигурку тряпкой, на которой та лежала, и сжала ее так, что у нее побелели костяшки пальцев.

— Так… так это,.. — еле выговорила я и выхватила из-за пояса короткий жезл, вырезанный из огненного камня, что извергается и застывает в горных расщелинах Фноссиса. Я размахнулась и ударила крысу по голове, пока та угрожающе оскаливалась.

Равинга успела отдернуть руки, когда я нанесла свой удар. Он сбил фигурку с ног, и та свалилась на тряпки. Последовал мой второй удар. Тело твари дернулось — подобие жизни, которой, я не сомневалась, в ней никогда не было, — и она рассыпалась на мелкие крошки.

Я стояла, готовая нанести третий удар, и смотрела на разбитые останки.

— Я была права! Я была права! — сквозь зубы выдохнула я. — Это был не сон, а правда!

Злость, горячая, как камень моего жезла, охватила меня. В моей памяти вставала многократно слышанная мной история, которую рассказывали — кто-то смягченно, иные гневно, — а я связывала ее с одним своим видением и считала реальной.

Через страдания тела своего и души я осознала, что правда одного часто рушится по желанию многих.

И теперь снова я увидела низкое ложе и женщину, которая лежала на нем, измученная напряжением родов и болью. И над ней — полуразличимое усмехающееся лицо, усмехающееся вторым ртом, широко открытым несколькими дюймами ниже данного природой. Мне снова мерещился злобный блеск глаз, которые только я одна и видела, будучи живой. Я услышала собственный голос, куда более юный, срывающийся в крике протеста и мольбы, когда он держал меня мертвой хваткой, почти обдирающей кожу, и я чувствовала огненно-красные вспышки боли на своих плечах снова и снова!

Я была настолько избита, что лишь слабая искорка жизни теплилась во мне, когда меня швырнули в темноту, и сквозь боль я осознавала, что это лишь начало моих страданий.

Но я не умерла. Не знаю, кого я должна за это благодарить. Вспышка упрямства, которая, разросшись, превратилась в жажду мести, заставила меня выползти из тьмы. Я чувствовала, что рядом со мной среди теней крадется кто-то даже более страшный, чем напавший на меня.

Я снова посмотрела на Равингу, встретившись с ней взглядом: «Кто и что?»

Верно, что мой вспыльчивый отец имел на меня два права — жизни, которую он мне дал, и смерти, которой мог от меня потребовать. У него было много врагов — и который из них задумал этот план, кто напал на меня после того, как пропала надежда как на то, что мне поверят, так и на то, что меня простят? Но это была война не моей родни, в которой я сражалась всегда, а скорее моя собственная. Ничто не смирило моего гнева, но я научилась до поры сдерживать его глубоко в душе.

— Кто, почему? — У меня настолько пересохло во рту, что эти слова были больше похожи на карканье.

— Кто, почему, — эхом отозвалась она. — Кто-то пытается сыграть в некую разновидность удавшейся ранее игры. Сначала заказ на церемониальную куклу Хабан-джи, затем появляется эта мерзость. Манкол нашел это на верхней полке сегодняшним утром. Народ открыто судачит — император стареет, возможно, умрет. В моих руках почетная фигурка — и кое-что куда худшее, если сюда придет с обыском стража. Разве ничего подобного прежде не бывало, девочка?

Я была не настолько взволнована воспоминаниями, чтобы не проследить мрачной и угрожающей логики ее слов. Паутина сплеталась.

— Кто-то боится, — медленно проговорила я. — Но почему меня? В вас — сила, но кому есть чего бояться с моей стороны?

Равинга сгребла испачканные тряпки и засунула в коробочку, в которой прежде лежала крыса. Пододвинула жаровню, наполнявшую воздух ароматом смол. В тлеющие все еще угольки она бросила тряпки и коробочку.

Последовала вспышка яркого света, шум, больно ударивший по ушам. Взвившееся пламя разом скрыло в себе коробочку.

— Тут может быть два игрока — один ищет древнее знание, чтобы собрать из его осколков древнее оружие, другой… Другой тоже может искать, но нечто иное. Сейчас все, что мы можем делать, — это наблюдать, слушать, чувствовать. Мы должны сами защищать свои жизни и свободу.

Сколько себя помню, я слышал рассказы о Безысходной пустоши: о раскаленной равнине, недоступной для всего живого, кроме крысиных стай. Они, казалось, приспособились к отсутствию любой воды, кроме водорослевых прудов, отравленных минеральными солями настолько, чтобы убить странника с первого глотка.

Даже самые отчаянные разбойники не осмеливались туда заходить, и, случалось, загнанные на край пустоши бандиты без малейшей надежды на спасение поворачивались к преследователям, предпочитая известную им смерть другой, более страшной, чем от меча или копья. Торговцы делали большой крюк к югу или северу, только чтобы избежать этой смертельной ловушки.

Сейчас мы с Мурри шли по самому краю этой зловещей пустыни. Путешествие было небыстрым, из-за острых камней под ногами, замедлявших нас. Я растягивал наши припасы, как только мог. Мурри сможет пережить меня, поскольку эти большие хищники лучше, чем люди, приспособлены к тому, чтобы долгое время обходиться без пищи. Но все же со временем у нас обоих кончатся силы, если мы до той поры не найдем какой-нибудь источник пищи и воды.

Мешок Мурри мы опустошили первым, хотя кот был достаточно умен, чтобы не радоваться этой утрате, понимая, насколько для нас ценны каждая водорослевая лепешка, каждый клочок крысиного мяса, которые мы с каждым днем делили на все меньшие и меньшие порции.

Я начал утрачивать свою уверенность в нем как в проводнике. В конце концов, хотя кошки и бродили далеко от островов, занятых их семьями, но я не видел впереди ни намека на возвышенность, никакого отклонения от бескрайней плоскости равнины. Мы шли ночами. И всегда Мурри казался уверенным в направлении. Выжженная белая равнина вокруг нас была цветом и твердостью подобна кости, и, хотя мы не видели вокруг ночного мерцания песка, нас сопровождало призрачное свечение этой каменистой земли.

Прошло уже пять дней с тех пор, как мы покинули наш остров, когда нам открылся обнадеживающий излом в линии горизонта. Через час после того, как мы пустились в путь на пятую ночь, мы нашли следы тех, кто отважился пройти этой же дорогой прежде нас. Кости людей и животных, со следами зубов на них, были разбросаны вокруг. Три фургона до сих пор стояли с запряженными в них обглоданными тушами яксов. Какой-то торговый караван нашел здесь свой конец. Я шел между мертвыми, не в силах различить, где чьи останки, настолько они были изгрызены.