Чтение онлайн

— Не беспокойся, я проживу без тебя…

У каких-то своих хиппи.

Иваненко скоро рожает… Ох, беда.

Теория, что его надо загрузить работой, чтоб у него не было времени (и тогда он не будет пить), полной фигней оказалась. В двух прекрасных ролях [162] , у ведущих мастеров… в театре — «Гамлет», «Галилей» и пр., по ночам сочиняет, пишет… Скорее от загруженности мозга, от усталости ударишься в водку, а не от безделья. И все это может рухнуть. И мне подговнял. Но не про то речь, и все равно обидно. Репертуар меняется, «Антимиры» без него — значит, меня не отпустят…

Идут «Павшие». Володя не играет. И у меня защемило опять сердце — страшно опять мне лететь, прямо в пот бросает, да и всё.

15 сентября

Высоцкого положили-таки в больницу. Не смог он сам остановиться. А казалось, что это может произойти, но нет… Это лучший исход для него. Только бы люди в кино оказались к нему снисходительными. В театре до странного спокойно все к этому отнеслись, без громов, без молний… Будто ждали все и приготовились. Это от шефа. Без истерик, без угроз, спокойно отменил «Гамлета» и назначил «Свободу» [163] , но ее не пустили. И сегодня в Управлении будет скандал.

20 сентября

Пришел Володька… и сразу спел и засмеялся… Чудо какоето… «Я — коней напою, я — куплет допою…» И все рады ему и счастливы.

9 октября

Высоцкий:

— Валера, я не могу, я не хочу играть… Я больной человек. После «Гамлета» и «Галилея» я ночь не сплю, не могу прийти в себя, меня всего трясет — руки дрожат… После монолога и сцены с Офелией я кончен… Это сделано в таком напряжении, в таком ритме — я схожу с ума от перегрузок… Я помру когда-нибудь, я когда-нибудь помру… а дальше нужно еще больше, а у меня нет сил… Я бегаю, как загнанный заяц, по этому занавесу. На что мне это нужно?.. Хочется на год бросить это лицедейство… это не профессия… Хочется сесть за стол и спокойно пописать, чтобы оставить после себя что-то.

21 декабря

Высоцкий подарил мне шапку нерповую, сторублевую:

— Ты должен последить за собой, а то это несколько смахивает на клоунаду… уже…

24 декабря

Вчера был прогон «Пушкина» «для умных людей». «Умные люди» хвалили, это шеф слушал. Как только дело касалось замечания какого-нибудь, тут же перебивал…

— Он никого не слушает, он никому не доверяет… А мы хотим, чтобы он к нам иногда прислушивался… Мне было стыдно, я просто в ужасе был вчера, мне хотелось подать заявление об уходе, — сказал мне Высоцкий.

А шеф сказал:

— Вы мало вкладываете в спектакль, вы во многом недобираете… И Владимир тоже… От вас я вправе требовать большего…

То же самое он сказал Володьке, в тех же выражениях, с той же мимикой. Он занял позицию — все отвергать и утверждать свое.

В театре скучно. Все это мне не нравится. Любимов делает свое, крепко и надежно. Спектакль будет интересный, но артисты останутся в той тени, против которой Высоцкий восстает:

— Хотя бы видно было артиста, элементарно осветить лицо… Я «мало вкладываю»?! Может быть. Я не вижу, куда мне вкладывать и как это делается. Я злюсь, переживаю, что не получается то, что задумывается в кино, — но потому, что я знаю, как сделать лучше, что из этого может прорасти в каждом конкретном эпизоде. А в театре, в этой монтажной пьесе, где у меня нет даже более или менее приличного куска с определенным смыслом, логикой и поведением, где бы как-то проявлялся характер…

Скучно стало мне работать на театре. Весело, правда, никогда особенно не было. Единственно на десятилетие — Кузькин. И форма утеряна, и беречь себя не для чего. Впереди «Турандот», Островский… Высоцкий все чаще раздражается, хочет выйти из «Пушкина», хочет на год-два вообще бросить театр, игру, сесть и писать. Ему понравилась моя последняя штука. Он советует мне писать роман. А на кой мне роман? Я потихоньку буду себе кропать такие вот лирические повестушки, которые и составят роман о моей жизни.

5 января

Любимов:

— Говорят, ты пишешь рассказы?

Власова:

— Да, я читала, мне понравилось.

Любимов:

— Я не читал.

— Ну зачем? Если вы согласитесь потерять немного времени, я принесу вам полный текст, не исправленный цензурой…

Любимов:

— Куда-то все не туда пошли… Я начал писать стихи…

— Я знаю. Мне по секрету сказал Володя.

Любимов:

— Читал Слуцкому. Ему понравилось. Говорит — надо вставить в Брехта.

— Ну что же — вот и заработок. Театр — чистое искусство, не приносящее доходов.

12 января

Вознесенский зовет с собой в Томск на несколько выступлений во Дворце спорта. Высоцкий не советует:

— Зачем ты будешь при ком-то, кто бы это ни был? Не надо! Ты сам — Валерий Сергеевич.

25 января

Распевка. Приехал шеф. Я впервые, кажется, соскучился по нему чисто по-человечески, «физически». После распевки у меня садится голос. Не своим пою, наверное. Высоцкий не ходит на эти занятия. И меня спрашивает:

— А зачем ты ходишь? Тебе разве не хочется вместо этого сесть за стол и привести в порядок кое-что из своих записей?

27 января

Что тут было? День рождения Володи. Были у него. Марина привезла пленку с записями своими. Ну, хорошо. Утром проснулся с французскими туфлями.

28 января

25-го, когда я выходил, вылетал из театра на аэродром, ко мне подошел парень… с бородой…

— Вы Витю Свиригина знаете? Из Ленинграда?

— Витю?.. Нет, не помню… но это не важно, в чем дело? Я тороплюсь. Билеты?

— Нет. Он вас хорошо знал, и я привез вам фотографии, что он снимал. Он погиб… а я не люблю, чтобы после смерти оставались фотографии незнакомых людей… Тут даже написано на пакете «Золотухину»… Вас просто найти… А вот Никиту Гаранина? Они дружили. Мне нужен адрес его, чтобы сообщить ему.