Чтение онлайн

— Ну, что ж, — соглашается Куйбышев.—Ты, пожалуй, прав. Неси-ка мне шапку.

Через час провел собрание, созвав всех командиров и политкомиссаров в русской церквушке. Была тогда в Казанджике такая. Доложил, как и полагается, международную и военную обстановку. Дело ясное: наша берет. Надо только сбросить последнюю контру в Каспийское море, и тогда можно Туркестанский фронт ликвидировать. Настроение от таких слов, конечно, у всех приподнятое. И тут же Валериан Владимирович сообщает доверительно:

— Товарищи командиры, несколько дней назад наш командующий Михаил Васильевич Фрунзе говорил с Москвой.

Смолкли все. Интересно узнать о чем шел разговор. А Куйбышев продолжил:

— Год назад здесь в песках, близ станции Ахча-Куйма, эсеровские палачи совместно с англичанами расстреляли бакинских комиссаров — Шаумяна, Джапаридзе, Фиолетова, Азизбекова... Двадцать шесть комиссаров погибли от злодейских рук контрреволюции. Всероссийский Совет Народных комиссаров, лично сам Владимир Ильич Ленин возложили на вас, товарищи бойцы-туркестанцы, задачу: выбить поскорее контру из этих мест, отыскать место расстрела и со всеми почестями захоронить бакинцев.

Сняли мы шапки. Почтили память погибших минутой молчания. И поклялись отплатить суровой карой контре за смерть наших товарищей.

Ночью началось. Подались красноармейцы в близлежащие аулы. Утром возвратились с верблюдами. Туркмены охотно снабжали Красную Армию, чем могли. Начали вязать вьюки. Три дня этой работой занимались. А на четвертый Куйбышев сам возглавил красноармейский отряд и повел его по пескам, в обход Балханских гор, к станции Айдын, где укрепились белогвардейцы. Предстоял стоверстный путь. Опережая события, скажу, что операция эта была самой удачной по своей дерзости и закончилась полным разгромом войск генерала Литвинова. Говорят, когда ему донесли, что красные отряды появились в окрестностях станции Айдын, он не поверил. Но такова была истина. Завязался долгий, двенадцатичасовой бой и завершился полным разгромом белогвардейцев. Сам генерал, по рассказам участников, едва унес ноги. А другие говорят, будто бы его взяли в плен. Жаль — ни мне, ни Федору Улыбину не удалось участвовать в айдынском сражении. Мы выполняли не менее ответственную миссию. Московский рабочий отряд во главе с Улыбиным не дошел до Айдына: остался близ станции Ахча-Куйма на месте гибели бакинских комиссаров. Пастухи-туркмены показали нам место расстрела. Мы откопали в песках тела комиссаров. Погоревали над ними, дали прощальный салют из винтовок. Затем Куйбышев повел красноармейцев дальше, а нам поручил изготовить гробы, перевезти погибших в Асхабад и там захоронить на центральной площади...

Хоронили их в январе. Поездом привезли в Асхабад. Тогда он уже назывался Полторацком. Холодно было. Снег на крышах лежал. Под ногами слякоть. На вокзале нас встречали делегации: воинские части, учащиеся гимназий, граждане из советских организаций и союзов. С вокзала пронесли тела бакинских комиссаров до площади Ленина и там захоронили их во временной могиле.

Позже, после победы Советской власти в Азербайджане, останки комиссаров были перевезены в Баку и похоронены там в зеленом сквере, недалеко от взморья...

В Красноводск мы с Федором приехали уже после того, как оттуда изгнали последних белогвардейцев. Тут начиналась новая, мирная жизнь. Но и в этой мирной жизни столько было хлопот, что голова шла кругом. Улыбина тотчас бросили налаживать работу на соляных промыслах, а меня вызвал командующий Первой армией товарищ Зиновьев.

— Долго думали и решили остановиться на вашей кандидатуре, товарищ Природин. Есть для вас одно весьма ответственное задание...

Вот так и долетел я до Хурангиза, читая отцовские записи. Читал и переносился мыслями в прошлое. А как только вышел из самолета, история вновь забилась в дальние уголки памяти. Место ее захватили помыслы более близкие и желанные. Тоня... Антонина свет Сергеевна! Прямо из аэропорта я отправился в общежитие пединститута. Вхожу. Комендантша сидит у тумбочки, носок вяжет.

— Не вернулись еще, не вернулись,— лопочет скороговоркой.— Все еще на хлопке. Разве что снег поторопит. В горах вон сколько навалило. Не сегодня, так завтра и здесь упадет.

Через два часа я сел в вагон дачного поезда и вскоре слез на своей станции.

Встреча в эскадрилье была не очень веселой. Весь вечер рассказывал о разрушенном Ашхабаде. А когда ребята разбрелись по своим кроватям, Чары вспомнил, что мне есть письмецо... от Тони. Я развернул треугольничек и с жадностью прочитал. Письмо нацарапано простым карандашом, в шутливом тоне. Чувствуется, что Тоня всеми силами стремится сохранить установившийся между нею и мной взбалмошно-приподнятый тон. Но что-то натянутое, а потому немножко фальшивое все время проскальзывает в ее откровении. Чувствуется, что не так-то ей хорошо и весело, как она пишет. Глинобитная мазанка на хармане, в которой живут студентки, отнюдь не замок принцесс, хотя она и называет себя и своих подружек наследницами нескольких тонн золота... Белого золота. По-настоящему тепло и радостно мне становится от ее последних строчек. «Как я по тебе соскучилась. Скорее бы кончилась осень». Обратный адрес: Хурангизский район, колхоз «Москва», а не «Победа», куда я ей послал письмо. Наверное, мое письмецо валяется где-нибудь, а может, вскрыли его студентки другого курса и посмеиваются над пылкостью влюбленного авиатора.

Снег выпал дня через два. Сразу приморозило. Судя по всему, зима в этот год будет холодная.

Дел на самолетных стоянках прибавилось. Каждый день приходится возиться с тяжелыми ватными чехлами, которые надеваем на «плечи» наших «Илюх». После обкатки моторов непременно сливаем воду. Забудь ее в радиаторе на ночь и тогда — беда. Все узлы, гайки и контргайки смазываем зимним маслом. Пулеметы — тоже. Работа сама по себе — самая обыкновенная. Но делается все на морозе, а потому и хочется сбежать куда-нибудь в каптерку или пристроиться к костру. Но еще лучше заняться теорией. В классах летной подготовки всевозможные наглядные пособия и хорошие печки-голландки.

О Бабаеве и альбоме я совсем было забыл. Но как-то раз меня вызывает замполит.

— Я бегло ознакомился с вашими записями по истории полка, товарищ сержант. Думаю, правильным путем идете. Так и продолжайте. Но сейчас вам придется заняться более конкретным делом. Садитесь за доклад для командира. В феврале — годовщина полка. Разрабатывается целый ряд мероприятий.

— Когда прикажете начать?

— Сегодня же...

— Я готов. Только сообщите старшине эскадрильи, что нахожусь в вашем распоряжении.

— Приступайте, не стану мешать,— говорит замполит и покидает кабинет.

Я сажусь на его место, развязываю тесемки папки, затем беру чистый лист бумаги и начинаю думать над первой фразой. С чего начать? Может быть, с того, как в Оренбургское летное училище приехал на встречу с курсантами Чкалов? Или прямо сначала войны? Нет, не так начинаются доклады — решительно отказываюсь от страничек прошлого. Надо начать с современной обстановки. Что там у нас сейчас в мировом масштабе? Бряцает Черчилль оружием или уже перестал? Надо посмотреть свежие газеты. Да, конечно, без этого нельзя. Свежие газеты — это главное. Только в них можно почерпнуть начало. Смирившись с таким обстоятельством, спокойно достаю записную книжку и начинаю сочинять стихи. А когда вернется из города с почтой ефрейтор Фролов, тогда и сяду за доклад. Так просидел до обеда. И вот уже вечер. И Фролов из города приехал. Газеты, журналы привез. И письмецо мне. Сначала я подумал — от Тони. Смотрю на конверте штемпель редакции газеты. Вскрыв, читаю: