Чтение онлайн

— В чем это он прав?

— Не помню. В том-то и дело, Троллина. Не помню. Забыл.

— Мозгой тронулся? — опасливо предположил Тролль.

Квач не ответил.

— Как новенький?

Чувствовалось: Рите хочется спросить о другом. Но она не решилась. Оттягивала неприятный момент. Все равно придется, конечно. Может быть, Чистильщик сам об этом заговорит?

Прежде чем ответить, Чистильщик посмотрел в окно. Казалось, «новенький» обретался где-то там: сидел на верхушке пирамидального тополя, или летал на манер Карлсона, гоняя голубей. Нет, Карлсон — этажом ниже. Он не летает. И новенький — там же.

Часть створок «фонаря» была открыта. В «студию» волнами накатывала мягкая майская теплынь. Снизу долетали гудки машин и звон трамваев. Где-то лупила строительная «баба» — раз за разом. Весна в разгаре. Скоро полетит тополиный пух. Придется окна закрывать…

— Самоход? Приживается. Из парня будет толк.

Он поморщился, устыдившись фальшивой бодрости сказанного.

— Почему — Самоход?

— Сам к нам пришел. Ну, почти. Его врач направил.

— Венечка?

— А ты думала, это я его вынюхал? Представляешь? — заявился парень на прием. Доктор, помогите, у меня обаятельные галлюцинации! Ну, Венечка мне и отзвонился.

— Обаятельные?

— Ага. Перепутал обаяние с обонянием. Тяжелое детство, недостаток витаминов. А так — хороший парень. И нюх отличный.

— Ну да, конечно… Помню, Верка Степанова на уроке биологии выдала: «Рецепторы бывают вкусные, слушательные, зрительные, обаятельные и тактичные».

— Та самая Степанова?

— Та самая. Заведует отделением в педиатрии. Мамочки не нарадуются…

Помолчали. В окно влетела пчела, с недовольным жужжанием закружилась у Ритиной головы. Женщина замерла, не шевелясь. Ей очень хотелось отмахнуться, но она терпела. Ждала, пока гостья уберется восвояси. Запах духов пчелу не удовлетворил. Мало ли что утверждает Кристиан Диор! — не бывает такого жасмина. С разочарованием вжикнув, пчела вылетела прочь.

Рита перевела дух.

— Я их боюсь, — призналась она. — У меня на пчел аллергия. Однажды укусила — меня всю раздуло. Как надувную игрушку. Жуть! Больно было… Мама говорит, еле откачали. Я сама плохо помню. Как в тумане… Не дай бог в лицо б ужалила — вся пластика насмарку!

Чистильщик не удержался, покосился на Риту. Белов не подкачал, лишний раз подтвердив свою репутацию. Пара розовых штрихов на подбородке. Тоненькая бороздка на правом крыле носа. Если специально не присматриваться… Скоро, уверял волшебник Белов, и этого не останется, не сомневайтесь.

Никто и не сомневался.

— Может, его врачам сдать? На принудительное?

— Кого?

Он прекрасно знал — кого.

— Золотаря. Не мальчик уже. Печень не железная…

— У кого она железная…

Вскочив, Чистильщик по давней своей привычке заходил по комнате взад-вперед. Руки он заложил за спину. Да, он знал, что похож сейчас на заключенного, от волнения меряющего камеру быстрыми шагами. Но ничего не мог с собой поделать. Так было легче.

— Нельзя его принудительно. Надо ждать!

— Ждать… — повторила Рита, что-то мысленно прикинув. — Чего ждать, Вадик? Он ведь с жизнью счеты сводит. Хорошо, насчет принудиловки — согласна. А если мягко, аккуратно?

— Не думаю, — ладонь, как шашка, рубанула воздух. — Не получится.

— У меня же с тобой получилось?

— Разные мы. Понимаешь? Разные!

— Не кричи. У тебя сигареты есть?

— Ты ж не куришь! — изумился Чистильщик.

— Теперь курю. Так есть?

— Есть.

Он выдвинул ящик стола.

— Гостевые. Тебе какие? «Camel»? «Vogue» с ментолом?

— «Vogue».

— Кури здесь. Окна настежь, выветрится.

Он вручил Рите тонкую пачку сигарет и пепельницу. Устроившись на подоконнике, Рита чиркнула зажигалкой, сделала несколько торопливых затяжек и продолжила:

— Меня начальство теребит. Тебя утвердили координатором. Золотаря планировали на твое место. По твоей, между прочим, рекомендации. И нате-здрасте — наш протеже в глухом запое. На грани суицида. Что прикажете? Карлсона вместо него ставить? Умата? Шизу?

— А что? — буркнул Чистильщик. — Ставьте Карлсона.

— Не потянет. Шиза у него так и живет? Звонила?

— Живет. Я ей сам звоню. Каждый день.

— И как она?

Чистильщик вздохнул:

— Я не лезу в чужую личную жизнь. Я джентльмен.

— Джентльмен он. А у твоей Шизы стокгольмский синдром. Заложницы влюбляются в похитителей. Жертвы в мучителей. Бедная девочка. Когда неизбалована мужским вниманием… У нее закрепилось, что Золотарь к ней приставал. Лапал. Домогался. И она трансформировала это черт знает во что…

— Сама ей скажи.

— И скажу. А он что?

Оба знали, что ничего Рита никому не скажет.

— Не в курсе. Не ее же спрашивать, в самом деле! То ли терпит, то ли вообще не замечает. Она жалуется: не пристает. Большей частью молчит. Уходит, приходит… В сеть лезет. Пьяный. Потом отрубается.

— Говорить с ним не пыталась? По душам?

— Вряд ли. Ты ведь тоже ко мне не сразу пришла. Выжидала момент?

— Выжидала.

Раздался звонок — громкий, требовательный.

— Кого-то черти несут, — Чистильщик втайне обрадовался возможности прервать тягостный разговор. — Обожди в другой комнате, ладно?

— Ладно. А ты думай. Начальство ждать не хочет. Неделю я у них выцыганю. Потом будут решать, хотим мы того, или нет.

— Собаку завел, — всхлипнула бывшая.

Она достала из сумки платочек. Маленький, батистовый, с кружевами по краю. Крылось сейчас в бывшей что-то такое. Человеческое. Тургеневская девушка бальзаковского возраста. И морщинки в уголках рта. Очень располагающие морщинки.

— Большую? — заинтересовался Чистильщик.

— Будет. Когда вырастет.