Чтение онлайн

– А ежели я тебя, ваше благородье, объегорю да со статуем этим сбегу?
– сощурился Жиляй.

– Да куда ты его денешь?
– пренебрежительно отмахнулся управитель. Да и зачем он тебе? Ведь ты все едино в розыске пребываешь... Монету опять бить начнешь? Так ведь снова попадешься - тогда уж не отвертеться.

– Может, не попадусь, - обиженно проговорил цыган.

– Для такого ремесла грамоту надо разуметь как следует и еще много чего знать, - с превосходством заметил Фогель.
– Ведь вот как ты в этот раз попался? Стал серебряный алтынник чеканить. А то и невдомек тебе, что покойный император Петр Великий сию монету отставить повелел.

Жиляй пристыженно опустил голову.

– Понял, что добра тебе желаю?
– начал управитель.

– Ладно, - бородач хлопнул ладонями по отполированной поверхности стула.
– Уговорил. Только деньжат набавь. Мне на обзаведенье сто рублев - это как пить дать...

Фогель болезненно сморщился.

– Да не куксись ты, господин управитель, не разжалобишь. Я ему Бабу Золотую, а он сто рублев жалеет.

– Свобода дороже стоит!
– с пафосом заявил немец. Но все же уступил.
– Будет тебе сто. Как идола предоставишь - и деньги, и свидетельство, и отпускную получишь...

Жиляй вздрогнул от шороха веток над головой. Вскинув голову, он увидел на краю ямы широкоплечего вогула, с холодным любопытством смотревшего на пленника. Копье в его руке было нацелено прямо в лицо Григория. Инстинктивно заслонившись ладонями, бородач заполошно крикнул:

– Эй, не замай! Я к шаману иду!

Вогул продолжал бесстрастно изучать Жиляя. А тот все заклинал:

– Дело у меня к нему, слышь, дружба... Ты пику-то убрал бы...

Едва приметным движением вогул метнул в яму свернутую в кольцо веревку. А когда Григорий ухватился за ее конец, бросил:

– Ружье привяжи!

Вытащив фузею наружу, он вскоре снова опустил веревку.

Как только Жиляй перевалился через край ямы, вогул что есть силы ткнул его носком ичига под ребро. И пока пленник приходил в себя, завернул ему руки за спину, сноровисто связал. Потом затянул один конец веревки у него на шее, другой намотал на кулак.

– Шаман хотел? Пойдем шаман...

И двинулся в сторону от тропы.

С трудом поспевая за ним, Григорий прохрипел:

– Куда ведешь?! Правду тебе говорю: к шаману надоть! Слово к нему есть.

Поводырь остановился. Насмешливо прищурив глаз, сказал:

– Ворга дурак плутает. Мы короткий путь ходим...

Иван и Алпа шли рядом, держась за длинный шест, на другом конце которого был укреплен толстый обрубок ствола высотой в рост человека. Через отверстие в нижней части бревна была пропущена ось; на ней были насажены сосновые кругляши с выбитой сердцевиной.

Неровные колеса эти крутились вразнобой, отчего болван все время раскачивался, как пьяный.

Когда вышли на склон каменистой осыпи, пришлось идти гуськом, то и дело сменяя друг друга у правила. Вдруг метнулась огромная глыба. На болвана обрушилась целая лавина камней. Побратимы едва успели отскочить назад.

С оторопью смотрели они, как в потоке валунов, низвергающемся по отвесному склону, в щепу дробится деревянное "тело" болвана.

– Не выдал, слава те...
– утерев испарину со лба, выдохнул Иван.

– Нового ладить надо, - деловито сказал Алпа, оглядывая опушку в поисках сухостоя.

Мать Ивана осторожно гладила Анну по волосам, а та со слезами в голосе сбивчиво говорила:

– В неметчине, сулит, жить будешь... В комнате мужиков да баб каменных наставлю... Показал на картинке - срамота, голые, а кои без рук, без головы...

– Никто тебя не отдаст, кровная, - подрагивающий голос женщины звучал жалко, приниженно.

Но девушка словно не слышала слов утешения. Глядя перед собой остановившимися глазами, она продолжала сетовать:

– Подумать-то страшно об нем: сущий бритоус, сущий табачник! И везде-то табакерки стоят, и пальцы-то зельем сим блудным перепачканы...

– Ох, страхота!
– ужаснулась мать Ивана.
– Да нешто о душе-то о своей не печется? Ну захотелось тебе дым глотать - воскури ладан росной да и вдыхай... Искусил, искусил враг человеческий табакопитием...

– Вирши читать учал, - все так же отрешенно глядя в пространство, сказала Анна.
– И слова-то душевредительные прибирает: люблю тебя, радость сердца, виват драгая...

Некоторое время обе подавленно молчали. Наконец мать Ивана со вздохом спросила:

– Может, отступится?.. Ежели что - пойду в ноги ему, супостату, кинусь...

Крепко прижимая Анну к груди, женщина в то же время полными страха глазами смотрела на дверь, словно ждала, что кто-то ворвется к ним в полутемную кухню, озаряемую лишь отблесками огня в печи.

Анна подняла голову и благодарно взглянула в лицо своей утешительнице. Но ее изможденный вид, седые пряди, выбившиеся из-под платка, худоба плеч сами взывали о сострадании, и девушка внезапно устыдилась своей слабости, порывисто смахнула слезы, освободилась из объятий и отошла к печи. Завороженно глядя на угли, рассыпавшиеся на поду, Анна заговорила по видимости спокойно и как бы раздумывая вслух:

– Проку-то от упорства... Скажу ему "да" - хоть вы на воле вольной поживете. А нет - всем опять же худо...

Мать Ивана в растерянности смотрела на девушку. Заговорила голосом, похожим на стон:

– У-у, анафема! Вот ведь сети-то как расставляет...

Обхватив голову руками, долго раскачивалась на лавке. И тихо, просительно сказала:

– Не надо, Аннушка, не согласимся мы на свободе жить... такой ценой...

– Я Ивашку люблю!
– всхлипнула Анна.
– Каково-то мне по земле ходить, коли он цепями звенеть будет?..
– И безутешно зарыдала.

На краю обрыва стояли четверо: Жиляй с веревкой на шее, но с развязанными руками, двое вогулов, вооруженных луками и копьями, и шаман высокий сухощавый старик с аскетическим лицом, одетый в какое-то подобие бабьего платья с бляхами на спине и плечах, с нашитыми многочисленными лентами всех цветов. На груди его висело массивное ожерелье из медвежьих клыков.