Чтение онлайн

— Начали!.. — командует Валентин, свешиваясь над водой. Цепляясь ногами за одну из банок, он придерживает руками блестящий белый прибор, чтобы волны не разбили его о металлический борт. Сейчас „морская вертушка“ погрузится в воду и опустится к самому дну. Там, у грунта, в траловом, как называют промысловики, слое воды она начнет работать; струи движущегося течения ударят в лопасти вертушки, она закрутится, и специальный счетчик измерит скорость течения, а компас особой конструкции укажет направление движущихся потоков. Вот это нам и надо узнать — скорость и направление течений в траловом слое воды.

— Осторожнее!., — Напрягшееся, в каплях воды лицо Валентина возле самых волн. Корин раскручивает барабан с тросом, густо намазанным солидолом, Я слежу, чтоб трос не соскочил с блока. Метр за метром уходит в глубину. Сначала вертушка чуть виднеется сквозь воду, потом исчезает… Двадцать… тридцать… пятьдесят метров… еще десяток. От резкого крена трос рвется из рук, я налегаю на него то грудью, то плечом, и на коже остаются рыжие мазки.

Скорость и направление. Через каждые два часа. И так в течение суток. Сначала в этой точке океана, на этой станции, потом на десять миль западнее. Потом еще, еще… Всего десять станций — и капитан проложит курс в северные широты. Домой. Там, дома, мы составим карты течений в придонном слое воды и передадим их промысловикам. И тралы у них не будут путаться.

наматываться. Они не будут пустыми. Тралы наполнятся рыбой.

— Стоп!..

Валентин валится на дно лодки, мы с Кориным закрепляем трос, садимся рядом. Вертушка на заданной глубине. А мы с Кориным измазаны солидолом с ног до головы и жирно лоснимся, словно подтаявшие шоколадные фигурки.

Болтанка, Лодка прыгает, кренится и клонится в самых неожиданных направлениях: ветер слева, поверхностное течение справа. Течение и ветер ставят лодку бортом к волнам, И мы болтаемся в ней во всех четырех плоскостях… в голове гудит, к горлу подкатывается горечь. Я судорожно стискиваю зубы: плохо переношу качку. А ветер усиливается. Срывает с волн мохнатые гребешки пены и швыряет в наши лица. Рубашки мокрые насквозь, и нам совсем не жарко. Даже холодно; морская вода, смешиваясь с солидолом, прохладными змейками ползет за воротник, и по всему телу прокатывается озноб.

Ни встать, ни сесть: лодка мотается из стороны в сторону, подскакивает вверх и с крутым креном рушится и темные водяные провалы. Потом рывок — канат не пускает, а лодка рвется, словно хочет развернуться по течению. В шлюпке тихо. Петр, закутавшись в одеяло и надвинув фуражку на самый лоб, дремлет, втиснувшись между мотором и железным бортом. Петру хорошо: он никогда не мучается морской болезнью. Во время шторма у него только аппетит улучшается. И в салоне он с удовольствием съедает мою порцию. Я обычно в это время, слабый и потный, валяюсь на койке и проклинаю тот день и час, когда моя нога впервые вступила на палубу судна. Мне и сейчас тяжело. Даже очень. Но я креплюсь. Я даже напеваю. Мурлыкаю что-то такое беззаботное. Бодренькое, А Стась и Валентин, те как будто И не замечают болтанки, сидят па дне лодки, упершись ногами в борта, и курят. Крепкие парни. Не то что мы с Беном. Я креплюсь, напеваю, а Бенка лежит на дне ящика из-под вертушки и, закрыв лапами глаза, тихонько попискивает. Чтобы на него не падали брызги, Валентин закрывает крышку ящика, оставив небольшую щель, и Бенка затихает, успокаивается. Он не укачался.

Просто боится черных, косматых воли, норовящих с разгона прыгнуть в „Корифену“.

— Поднимаем, — говорит Валентин, взглянув на часы. — Петро, зажигай фонарь. Темно.

Стась крутит ручку вьюшки, наматывает на нее мокрый, липкий трос, я придерживаю его, чтобы не соскочил с ролика.

— Стоп! — Валентин свешивается за борт, я держу его за ноги, и „адмирал“ осторожно вынимает из воды прибор. Петр светит, и Корин записывает показания в тетрадь: скорость, направление течения.

— Отдыхать… два часа, — командует Валентин, и мы начинаем „отдыхать“: садимся на дно лодки и упираемся ногами в противоположный борт.

Петр вешает на мачту фонарь. Тусклый свет освещает грязные побледневшие лица. На небе ни звездочки. В лодке тихо. И никому уже не хочется шутить…

Привалившись боком к анкерку с водой, кутаюсь в одеяло — знобит — и тоскливо высчитываю, сколько еще часов осталось до рассвета. Далеко, еще очень далеко до восхода солнца.

В два часа ночи подходит „Марлин“. Капитан показывается на крыле мостика, кричит в мегафон:

— Эй, на „Корифене“! Как там у вас?

— Порядок, — отзывается осунувшийся „адмирал“.

— Никто не просится на борт? Может, заменить? Валя смотрит на меня. Я качаю головой: перетерплю.

— Никто! — слабыми, скучными голосами отвечают корифенцы, жадными взорами окидывая металлическую твердыню, в чреве которой есть уютные каюты с мягкими койками.

— Мы пробежимся на юг, миль на тридцать — сорок. Пошарим там рыбу и придем к вам.

Рядом с капитаном появляется Огнев. Взяв мегафон, он гулко зевает в него и говорит:

— Алло, Леднев! Ты не хотел бы сгонять партию в…

Я не отвечаю: просто боюсь разжать зубы. Веня отдаст мегафон капитану и уходит в нашу душноватую, но такую уютную каюту.

— До встречи! — рокочет капитан и поворачивается к нам спиной. Звякает машинный телеграф. „Марлин“ уходит. Его огни скрываются из глаз. Мы опять остаемся одни. Наедине с океаном.

А потом… Это было уже не вчера — сегодня. Потом мы опять и опять опускали за борт вертушку. Ночь тянулась нудно, долго. В пятом часу над нами раз-другой громыхнул гром, молния огненным клинком расколола тучи, продырявила их. С тяжелым гулом к нам подошел ливень, надвинулся плотной холодной стеной, и тонны воды обрушились на наши головы. Фонарь упал, разбился. Потоки воды хлынули в лодку. Мы забились под брезент, но вода, быстро наполнявшая лодку, выгнала нас оттуда.

— Свистать всех наверх! — хриплым голосом крикнул „адмирал“ и выскочил из-под брезента. Проклиная все на свете: и сам рейс, и Гвинейский залив, и эту, будь она неладна, станцию, я последовал за ним. Кругом кипело. Волны и ливень… кругом одна вода. Пресная вода смешалась с морской. Ливень бил, сглаживал, прижимал волны, но они упорно колыхались, горбились и все так же раскачивали лодку.

— Вылить воду! — прорвался сквозь шум и плеск голос Валентина.

Ведром и кастрюлей мы начали выплескивать воду из лодки. Ее уже налилось почти по колено. В воде плавали наши одеяла, матрацы, ящики из-под приборов. В одном из них испуганно верещал Бен. Ведро и кастрюля. Еще четыре пары рук… а сверху водопад. Лодка грузно осела в воде. Ее стало швырять меньше, но волны были ближе. Их гребни все чаще и чаще переплескивались через борта. Около движка торопливо кланялся и разгибался Скачков — осушал лодку своей вместительной фуражкой. А сверху грохотало, молнии ослепительными штопорами ввинчивались в океан. На мгновение становилось светло, и я видел вздувшиеся мускулы на спине Корина, мокрые волосы Петра, прилипшие прядями ко лбу и вискам, лихорадочно блестевшие глаза Валентина.

Ливень прекратился внезапно. Ушел с шумом и плеском. Ливень ушел, а мы еще с полчаса выгребали из лодки воду. Болели мышцы рук, спины. Повалившись на дно, несколько минут молчали. Только хриплое дыхание слышалось в лодке, да перепуганный Бен попискивал в своем ящике. Я вытащил его, сырого, дрожащего, и Бен крепко вцепился руками в мою шею, спрятал голову у меня под подбородком.

Вскоре отдых закончился.

В темноте работать трудно. Все устали. Глаза слипались. Холодно, сырая одежда не грела, и я слышал, как Корин звонко выстукивал зубами дробь. И я тоже. Челюсти колотились и прыгали, хоть руками придерживай. Трос путался, свивался спиралями… Долго, очень долго опускали вертушку, а потом поднимали ее.