Чтение онлайн

Я машинально полушепотом повторял слова:

Из Порт-Саида, из Ориноко,

Из самых дальних, самых знойных стран,

Под вой сирен плывем мы одиноко

Через бурлящий океан.

Бродяги мы, бездомные, как ветер,

Сегодня здесь, а завтра далеко…

Наш день угрюм, но радостен наш вечер,

И на душе привольно и легко.

Эй, стаканчик виски

Пусть согреет кровь… Нам, матросам, близки

Виски и любовь!

Шумная толпа в кабачке подхватила припев:

— Эй, стаканчик виски…

Но внезапно песнь оборвалась. Какой-то человек подбежал к дверям кабачка, распахнул их настежь и крикнул:

— Менгам и его бандиты угнали мой ботик.

Мгновенно все, кто были в кабачке, высыпали на улицу. Человек, яростно жестикулируя, рассказывал:

— Я рыбак из Кергаду. Часа два назад к моему ботику подошел Менгам и с ним еще трое… Осмотрев бот, схватили весла, прыгнули и, не говоря худого слова, ушли в море. Я кричал, надрывался… Они и ухом не вели. Угнать у бедного рыбака его ботик ни за что ни про что. Ну где это слыхано?!

В толпе заволновались. Кто-то посоветовал рыбаку сейчас же подать жалобу мэру, кто-то побежал к берегу, чтобы отрядить погоню за ушедшим ботом, и все толковали, что тут дело не чисто и что «менгамские черти затевают какую-то пакостную штуку».

Немножко позднее к кабачку подошла целая компания взволнованных рыбаков, сообщивших, что они видели в море, недалеко от Кергаду, брошенный ботик, залитый водой…

Я поспешил вернуться на судно.

Ни Менгама, ни крестного, ни Калэ, ни Корсена не было на «Бешеном». Я ждал их до поздней ночи, охваченный тревогой. Наконец они явились. С Корсена и с моего крестного вода текла ручьями. Они молча переоделись в каюте, и Корсен окликнул меня вполголоса:

— Ты спишь, мальчишка?

Я не ответил, съежившись в уголке, на койке крестного, и Корсен решил:

— Спит. Ну-с, поговорим о делах.

Он присел к столу, на котором Менгам уже разложил какие-то карты и бумаги. Портфель с вытисненной красной лилией и странными буквами лежал рядом с ним. Он был хорошо настроен и добродушно шутил:

— Надеюсь, мокрые курицы высохли и не схватили насморка?

Корсен ответил угрюмо:

— Высохнуть-то высохли, только какой это дурак сказал, что водолазы никогда не тонут.

Менгам засмеялся:

— Милые мои, вы стали слишком толстыми. Вам нельзя опускаться на дно, не повесив на шею груз свинца…

Он помолчал с минуту и снова засмеялся:

— Видишь, Прижан, я был прав, что задержал это письмо из Порсала. Без меня вы натворили бы бед.

Крестный возразил:

— Мы никогда не предприняли бы ничего без вашего совета.

— Ого-го-го! Как бы не так! Как будто я вас не знаю…

Помолчав с минуту, Менгам посмотрел на разложенную перед ним бумагу и заговорил уже серьезно:

— Нужно твердо убедиться, насколько все это верно… Я не люблю валять дурака в таких историях… Что из себя представляет этот Дрэф?

Крестный ответил:

— Нужно съездить в Порсал и посмотреть.

— Нужно, — подтвердил Менгам. — Тогда мы узнаем, насколько совпадает то, что он говорил, с тем; что мы видели… Но, конечно, это рискованная штука и я еще не знаю, стоит ли игра свеч… Кто он такой, этот Дрэф?

Корсен заметил:

— Он слишком красноречив для простого рыбака… На меня он произвел впечатление сумасшедшего… — И добавил, понизив голос: — Во всяком случае, интересно проверить, неужели мы на самом деле напали на один и тот же след? По-моему, речь идет об очень-очень старом пароходе, а не о… Но, так или иначе, нужно держать язык за зубами.

Менгам усмехнулся, молча сложил бумагу и запер ее в портфель… Но он не утерпел, чтобы еще раз не напомнить своим сообщникам:

— Смотрите, не вздумайте меня предать!..

Корсен и Прижан снова запротестовали… Через четверть часа все они опять сошли на берег, оставив дверь каюты полуоткрытой.

Я продолжал лежать на койке Прижана… Свет луны падал на ступени лестницы, которая вела в каюту. Ступеньки вдруг скрипнули, послышалось шлепанье босых ног, и в дверь каюты просунулась голова Луарна.

Я мгновенно закрыл глаза, замирая от страха. Я был уверен, что стоит мне только пошевельнуться, и он свернет мне голову, как цыпленку… В каюту Менгама он, очевидно, решил спуститься только потому, что был убежден в отсутствии всех ее обитателей…

Он нагнулся надо мной, обманутый моими закрытыми глазами и полной неподвижностью, принялся обшаривать каюту.

В моем мозгу стучала тревожная мысль: «Письмо! Хорошо ли убрал Менгам то таинственное письмо, за которым, несомненно, охотится эта „лисья морда“. А что, если Менгам забыл свой портфель в каюте? Если драгоценный документ пропадет?»

Луарн обшарил два чемодана, сбросил на пол матрацы с коек, выдвинул ящик стола.

Я прислушивался… Судя по его нетерпеливым движениям и по злобному бормотанию, было видно, что он не может найти то, что ищет. Но вот он вздохнул с облегчением. Я отважился открыть глаза.

Он читал какую-то бумажку, взятую со стола, и, прочтя, в бешенстве швырнул на пол.

— Ничего! — прорычал он и выскочил из каюты.

Я дал ему уйти и подобрал брошенную бумажку. Там было нацарапано несколько ничего не значащих слов — обрывок какого-то счета.

Почему я умолчал о ночном визите Луарна? Почему не признался Менгаму? Почему?

Потому что я боялся.

Боялся и Менгама, который не очень-то охотно выслушивал подобного рода признания, и Луарна, который в любой момент мог жестоко отомстить мне. Кроме того, я уже усвоил себе основное правило, которое мне привили: «молчать»!

И я предпочел молчать, хотя и стыдился этого. Но наблюдения свои я продолжал и на море, и на суше.