Чтение онлайн

— Не стану, — спокойно сказал профессор. — События, знаете ли, хоть и противоречат материализму, однако ж происходят в реальности, что тягостно…

— Ну, и ежели допустить…

Профессор усмехнулся:

— Это, конечно, абсолютно ненаучно, это, конечно, вздор, мистика, суеверие… Но все же, если допустить… Гипотеза логически безупречна. Некий злой дух, в древние времена заключенный в некий предмет некими знатоками этого ремесла, полтора тысячелетия там пребывал и оказался на свободе, когда предмет по неосторожности сломали… — Он потер лоб, прямо-таки с обидой сказал: — Черт знает что такое… Не должно этого быть и тем не менее…

— Это что же получается? — произнес поручик, ни к кому, собственно, не обращаясь. — Выходит, этот древний черт, чтоб ему пусто было, просидевши под арестом полторы тысячи лет и оказавшись на свободе, может без всякого труда у нас освоиться? Хотя мы и другого рода-племени, и на другом языке говорим, и другому богу молимся?

— Получается, может, — сказал Самолетов. — Иван Людвигович, дорогой… А нет ли у вас других логических построений? По поводу происходящего? Крестом и молитвой, как выяснилось, его не одолеть, — чихал он на них…

— Я, простите великодушно, не специалист по демонологии, — сказал профессор задумчиво. — Тем более по демонологии древних народов, от которых не осталось никаких письменных свидетельств. Однако… Если рассуждать отвлеченно… — Он конфузливо улыбнулся: — Благо ученый мир об этом, я надеюсь, не узнает… В конце концов, мне тоже хочется добраться до цивилизованных мест живым и здоровым, а для этого, чует мое сердце, придется отрешиться от сугубого материализма… Знаете, что мне представляется? Если вспомнить все, что написано о нечистой силе самыми разными народами, можно сделать определенные выводы и усмотреть определенные закономерности, которым нечистая сила практически всегда подчиняется. Есть закономерности, есть… Всякий раз свои. Есть некие рамки, в которых вынуждены держаться и существа… э-э, наукой не признаваемые. И если эти закономерности понять, их, быть может, удалось бы и обернуть в свою пользу…

— Уж стали-то он точно боится, — сказал Самолетов. — Я ведь рассказывал. Шарахнулся, сволочь, в неподдельном страхе и с тех пор поодаль держится… И потерь, как выразился бы господин поручик, не было поутру… Иван Людвигович! А может, удастся усмотреть нечто этакое… Чем его можно отогнать окончательно и навсегда? Может, мы что-то такое проглядели, а вы, ежели примените к этому случаю логический научный подход… А?

Лицо у него горело яростной надеждой, начинавшей передаваться и Савельеву.

— Видели бы меня коллеги… — усмехнулся профессор. — Я попробую. Это безумие, если рассуждать с позиций нашего века, но обстоятельства таковы, что… Попробую расспросить всех подробно, вдруг да отыщется что-то такое, на что не обратили особого внимания, а меж тем… — Он снял очки в никелированной оправе и произнес с тоскливой беспомощностью: — Вы, возможно, и не поверите, молодые люди, но в моем возрасте за жизнь цепляются порой еще яростнее, чем в вашем. Проживши долго, как раз и начинаешь ценить жизнь особенно страстно… Так, может, с вас двоих и начнем? Подробнейшим образом? Вы против, Аркадий Петрович?

— Как вам сказать… — замялся поручик. — Обстоятельства таковы, что мне не только о себе придется рассказывать…

— Экая загвоздка! — хмыкнул Самолетов. — Давайте уж тогда с меня начнем, мне скрывать в компании и нечего. А уж потом вы с Иваном Людвиговичем с глазу на глаз…

…Поручик выбрался из профессорского возка, неуклюже держа мешок с изделиями давным-давно сгинувшего племени. Самолетов терпеливо его дожидался — а поодаль, переминаясь и искательно улыбаясь, маялись братья-бугровщики. Вся левая сторона физиономии старшенького заплыла сине-фиолетовым кровоподтеком, на который Самолетов поглядывал не без законной гордости.

Удивительное дело: выговорившись, выложив все, как на исповеди, поручик почувствовал себя лучше. Хотя профессор ничем его не утешил и уж тем более ничего не обещал…

— Господа хорошие… — жалобно протянул Кузьма. — Вещички-то наши, по всем законам Российской империи…

— Держи, скотина… — Самолетов забрал у поручика мешок, размахнулся и швырнул к ногам братьев.

Мешок грянулся оземь с грохотом и дребезгом, так что лица обоих, и здоровое, и увечное, исказились будто от боли. Кузьма не выдержал, возопил:

— Побьется же!

— Переживешь, — хмуро сказал Самолетов. — Спасибо скажи, паскуда, что живыми оставил. Но чтобы ноги вашей в Шантарской губернии больше не было, крысы помойные, иначе, честью клянусь, в тайге сгинете безвестно… — Он широко осклабился: — Это я на тот случай, если вы все же живыми из нашего путешествия выкарабкаетесь — а это, между прочим, еще бабушка надвое сказала. Сомневаюсь я что-то, чтобы эта тварь к вам испытывала особенное расположение и благодарность за то, что вы ее ненароком из заточения вызволили… Судя по сказкам, от этих благодарности не дождешься. Чтоб вам, ежели что, первыми и сдохнуть, падальщики чертовы, Кузя с Федотом…

— Типун тебе на язык, Флегонтыч! — уныло возмутился Кузьма.

— Пошли вон! — цыкнул Самолетов. — И чтоб глаза не мозолили… Брысь!

Мешая друг другу, толкаясь и суетясь, братья кинулись поднимать мешок, оказавшийся в конце концов в руках у зло посверкивавшего глазами Федота. Бросились к своему возку, полезли туда, пихаясь.

Подошел Позин, от которого самую чуточку попахивало свежепринятой водочкой. Доставая папиросу, сказал:

— А я, знаете ли, видел, господа… С четверть часа назад маячило нечто золотенькое во-он в той стороне, на отдалении шагов в двести… Приготовился, если что, саблей помахать по примеру японского гостя — ведь оказывает действие… Чем бы его насмерть…

— Да что уж тут гадать, — сумрачно отозвался Самолетов. — Вы, Андрей Никанорыч, зашли бы к нашему профессору побеседовать, прямо сейчас, пока обоз не тронулся. Иван Людвигович хочет составить подробную картину происшедшего и подойти к ней строго научно, логически… Может, ничего полезного из этого не выйдет, но вдруг да и усмотрит что-нибудь любопытное…

— Думаете? — Позин разделался с папиросой несколькими глубокими затяжками и швырнул ее в снег. — Пожалуй что… Наука, как говорится, умеет много гитик… Авось да небось…