Зона сумерек
Шрифт:
Тебе никогда не приходило в голову, что я не меньше тебя люблю этот мир?.. А может и больше.
Динзиль легко и бесшумно сошел с края колодца и шагнул из под полуразрушенной крыши наружу, прочь.
Паша очнулся от толчка и мгновенно вспомнил Ташкент, белое солнце над головой и торопливый шепот немолодой хозяйки: "Держитесь в дверном проеме, сейчас все кончится".
И правда — все кончилось. Незыблемо стояли ветхие стены и свеча у алтаря, так и не зажженная, даже не покачнулась. И лишь некоторое время спустя Паша ощутил странную тяжесть… и как будто заложило уши. Он перебрался поближе к Розали и постарался разбудить ее. Обмякшее тело безвольно висело на руках, веки были плотно сомкнуты. "Прощальный подарок Динзиля, — сообразил Паша, — ей. Но не ему". Тишина этого места оказалась неуловимо нарушенной, но что это был за звук — Паша сообразил, лишь подняв глаза к потолку: каменный свод разрезала кривая трещина. Она стремительно ползла к стене, увеличиваясь в размерах. Каменный плиты под ним медленно и неохотно зашевелились, будто просыпаясь… Стены уже не вибрировали а мелко дрожали. Понимая всю глупость и донкихотство своего поступка, он все же подтянул Розали к себе, обнял, и попытался заслонить собой от рушащихся стен.
Она так и не проснулась, даже когда раскололся под ногами камень и багровый язык огня слизнул их вниз, в бездну. Мгновение спустя с грохотом обрушился свод, кроша темные, ребристые колонны и те, кто еще оставался в живых, смогли увидеть как небо изменило цвет…
Эпилог.
Асфальт потемнел от лившего несколько часов дождя. Такого здесь еще никогда не было — странная в этом году была весна. Тающие горные снега обрушились на город таким небывалым Великим Потопом, что превратили Халибад в Венецию. И уже к вечеру на улицах появились первые «гондольеры» — вездесущие мальчишки и девчонки на самодельных плотах из автомобильных камер. Пока взрослые со слезами и причитаниями подсчитывали убытки — детвора упивалась неожиданным праздником, и пропускала мимо ушей грозные окрики: "Немедленно прекратить это безобразие и подниматься на чердак!". "Это безобразие" продолжалось полных три дня, и только к полудню четвертого вода начала медленно спадать. К вечеру показались руины какого-то древнего строения… а может и не руины, просто груда плохо обтесанных камней.
Потрепанный милицейский «газик» торопился, что называется "по государеву делу" и останавливаться нигде не собирался, но закон извечной дорожной солидарности заставил водителя придавить тормоз, когда из сиреневых сумерек выплыла парочка каких-то бедолаг, застрявших на обочине. Они колдовали над широченным как диван мотоциклом и, похоже, не очень успешно.
"Байкеры", — подумал водитель, невысокий полноватый человек, похожий на упругий резиновый мяч. Но подумал не с агрессивной неприязнью, как большинство его коллег, а где-то даже с интересом. Он остановился прямо напротив мотоциклистов и распахнул дверцу.
— Помочь, ребята?
Высокий, широкоплечий парень, огненно-рыжий, как медная проволока, широко улыбнулся, демонстрируя великолепные зубы: Как говорил Харли Дэвидсон из знаменитого фильма: "Если бы это была лошадь, я бы посоветовал ее пристрелить".
— Понятно, — кивнул водитель, неизвестно почему улыбаясь в ответ, — до города подбросить?
Байкеры переглянулись. Тот, что был пониже и держался в тени, кивнул, и "кожаная парочка" втиснулась в салон.
— А конь?
Он свое отбегал, — рассмеялся второй байкер мягким, грудным смехом, и, стянув шлем с роскошных светлых волос, оказался симпатичной девушкой.
В салоне они оказались не одни, на заднем сидении в углу дремал молодой веснушчатый парень в черной рясе, обнимая «рога» мотоцикла неопознанной модели, с массивным крестом, вделанным в бензобак.
— Тоже из ваших, — пояснил водитель, захлопывая дверцу, — даром, что батюшка. Я сегодня, как дед Мазай, целый день таких бедолаг подбираю, весь салон колесами завозили…
— Вечер добрый, дети мои, — очнулся «батюшка» с живым интересом разглядывая пополнение.
— А вы настоящий священник? — спросила девушка.
Закончил семинарию и принял сан, как положено, дочь моя, — охотно отозвался парень.
— И давно? — не оборачиваясь спросил водитель.
Да уж четвертый день пошел, — голосом пропитушки-дьякона пробасил тот, и, не выдержав, закашлялся.
— Солидно, — кивнул рыжий.
— А вы и венчать можете? — не отставала девушка.
— Могу, дочь моя, — с энтузиазмом откликнулся парень, — правда еще ни разу не пробовал.
Понятно. — кивнул рыжий, — значит попробуешь, — и улыбнулся своей спутнице, от этих слов засиявшей собственным светом. За окнами быстро темнело и вскоре контуры дороги оказались размытыми. Говорят, в такие ночи оживают древние духи гор, и спускаются вниз, чтобы пугать припозднившихся путников, — задумчиво произнесла девушка, — хотела бы я увидеть хоть одного из них…
Духи гор — суть ересь и бесовские наваждения, — авторитетно пояснил священник, — а мысли подобные есть зло и диаволовы козни.
— Согласна… Но каким скучным был бы мир без них! Не солено, не перчено…
Рыжий сощурил темные глаза и бросил своей спутнице странный взгляд. Но промолчал.
Когда земля окопами расколота на две,
Когда не слышно шепота и не уснуть в траве,
Когда не видно солнышка, лишь красная луна,
Должно быть, спит твой боженька, а правит сатана.
И, вжавшись в землю, не дыша, забившись в каблуки,
Твоя бессмертная душа следит его шаги.
Копыт неровный перестук, он характерно хром.
И этот невеселый звук с рождения ей знаком.
Но отчего он страшен так? Ведь это твой хромой
Безлунный Адский Аргамак пришедший за тобой.
И в этом нет ничьей вины. Садись, давай, в седло.
Ты уезжаешь от войны. Тебе, брат, повезло.
Фольклор ТРАССЫ.
Полнолуние.
Авторские песни Татьяны Сторожевой.
Мое небо не синее, синего неба нет
В этом мире гроз.
Мое небо не черное, черного неба нет
В этом мире звезд.
А когда наступает ночь,
В моем небе не гаснет свет.
Если хочешь, я расскажу тебе
Свой секрет.
Мое небо — твои глаза.
Это странно, но это — факт.
И когда говорят,
Что это — пройдет,
Я смеюсь
И делаю шаг
В мое карее небо…
Мое небо цвета осенних сумерек
И закатных дождей.
Мое небо цвета опавших листьев,
Только еще теплей.
А когда наступает ночь,
В моем небе горит огонь.
Чтоб зажечь его,
Просто дай мне свою ладонь.