Зов Амазонки
Шрифт:
Когда я отошел на несколько шагов, произошло то, чего никогда не случалось. Барригудо, до сих пор не произносивший ни звука, совершенно немой барригудо, теперь, под тяжестью горя, издал какой-то горловой, хриплый звук, похожий на стон:
— Чааа!..
Возвращаясь в Европу один, я думал, что совесть больше не будет меня мучить. Но нет! Призраки веревок и клеток продолжали витать передо мной. Мысль о том, что я плохо поступил с барригудо, угнетала все больше.
Разве не должен был я, хотя бы насильно, вернуть его родным просторам? Страшная веревка, врезавшаяся в его горло в последний миг разлуки, снилась по ночам.
Через два месяца после возвращения в Европу я получил письмо от очаровательной опекунши из Рио-де-Жанейро. Она сообщала о том, что произошло после моего отъезда. Барригудо, писала она, совершенно переменился. Он стал мрачным, диким отшельником. Не подпускал к себе людей, пытался их укусить. И вот однажды ночью ему удалось освободиться от веревки и сбежать. Спустя несколько дней соседи увидели его неподалеку, на покрытой лесом горе Пан д'Асукар, [76] но поймать не смогли. После этого его никто больше не видел. Очевидно, он убежал в какие-нибудь безлюдные места.
76
Пан д'Асукар — «сахарная голова» — коническая вершина высотой 390 м при входе в залив Гуанабара, на берегу которого расположен Рио-де-Жанейро. — примеч. канд. географич. наук Е. Н. Лукашовой.
В тот день, когда я получил это письмо, мои друзья были невероятно удивлены: таким веселым и счастливым они меня никогда не видели!
59. БУДУ ЛЮБИТЬ!
Хочу еще раз вернуться к последнему дню моего пребывания в лесах Укаяли, к последней минуте, проведенной там.
Пароход «Либертад», на котором я должен был отправиться в Икитос, вздрогнул от заработавшего винта. Я стою на палубе и выкрикиваю последние отрывистые пожелания. На берегу стоит Чикиньо. Он остается в Кумарии, где будет дожидаться своего отца. Чикиньо хочет быть мужчиной и сдерживает слезы. В руках он мнет сетку для ловли бабочек и от волнения не может выдавить из себя ни одного слова. Пароход отчаливает. Внезапно Чикиньо прорвало — он кричит. Вместо обычных прощальных слов он кричит сдавленным от слез голосом:
— Я буду любить всех попугаев!
Это звучит, как отчаянная клятва.
— А змей? — спрашиваю я с улыбкой, хотя и мне что-то сдавливает горло.
— Змей тоже люблю, змей тоже…
Наш пароход быстро удаляется, и фигурка мальчика, оставшегося на берегу, с каждой минутой уменьшается. А Чикиньо все машет и машет белой сеткой, пока не сливается в одно пятно со стеной окружающего его леса. Укаяльские леса заслонили Чикиньо. Мальчик исчез с моих глаз, но навсегда остался в моем сердце.