Звезда Ада
Шрифт:
Древний талисман оказался чем-то вроде печати. И когда эта печать была снята, Люгеру открылось знание. Он был неспособен постичь и принять его во всей полноте — оно звучало, как эхо непреодолимого проклятия, — но он соединился с призраками, населявшими ковчег, а они, тщетно обладавшие неуязвимостью, могли привести в действие легендарное оружие и дать Стервятнику власть над Драконом.
Однако прежде Люгер должен был РАЗБУДИТЬ его…
У него возникали странные мысли. Он и сам не понимал, откуда они берутся. Например, он вспомнил угрозы Странника и подумал о том, что ему позволили зайти так далеко с той же целью, с какой запускают в осажденный город больное чумой животное. Он совершит убийство, которое для него станет и самоубийством: уничтожит Дракона и «освободит» призраков. Но все это могло быть только отражением его собственного, чудовищно искаженного и гипертрофированного влечения к смерти. Он избежал этой ловушки. Ему достаточно было действовать, выполняя свое предназначение.
Конечно, раньше он много раз слышал мистическую болтовню о душах или призраках, связанных колдовством и обреченных на заточение в магических артефактах; для них все пути оказывались закрытыми: ни слияния с Богом, ни падения в ад, ни новой жизни, ни Чистилища. Но вообразить себе сознание многих существ, давно утративших плоть, сознание, тлеющее внутри звездного ковчега, — для Стервятника это было чересчур…
Призраки — то ли жертвы, то ли создатели Дракона — высосали из Люгера правду о цели его прихода, о Кравиусе-Дзурге и о древнем талисмане. В какой-то момент он понял, что смерть ему пока не грозит. Как и обещал аббат, Звезда хранила своего обладателя. С некоторых пор Слот ощущал себя неотъемлемой частью чего-то неизмеримо большего, почти вечного по человеческим меркам, не подверженного разъедающей ржавчине времени. Но и Дзург, смертельный враг, тоже находился в этой всепоглощающей обители потерянных душ. За долгие века она не выпустила наружу никого, кто мог бы пролить свет на ее тайну.
Постепенно Люгер освоился тут; ему даже начало казаться, что он может отличить действительность от иллюзий. Хотя самыми завораживающими теперь были именно «иллюзии» — не что иное, как воплощенная в зримых образах память тех, кто спустился в его мир с далеких звезд…
Если бы Стервятник чаще бывал в библиотеке своего поместья, чем в постелях любовниц, и уделял время изучению весьма редких книг и манускриптов (среди них попадались и уникальные экземпляры, на собирание которых его более благополучные предки не жалели средств и сил), он, возможно, обнаружил бы в одной из немногочисленных уцелевших в эпоху варварства старинных хроник упоминание о некоем ковчеге из огня и тумана, появившемся на земле три тысячелетия назад. Неизвестный летописец, черпавший сведения из разных источников, называл ковчег то могилой солнца, то арсеналом, то храмом грядущей веры, то Господней молнией.
По-видимому, такое многообразие толкований объяснялось навязчивыми идеями смельчаков, отважившихся проникнуть внутрь ковчега, — точнее, тех из них, которым удалось вернуться и сохранить рассудок. Но даже помешавшиеся бредили о том же. И все были обречены.
Безумным оказалось легче пережить остаток своих дней, потому что никому не удалось избежать кары за вторжение в «храм» — странной неизлечимой болезни, приводившей к выпадению волос, появлению на коже многочисленных язв, слепоте и мучительной смерти спустя несколько недель. В хрониках того периода еще не было ни слова о магии…
Во времена Катастрофы ковчег считался неуничтожимым древним оружием, а затем о нем забыли. Людям было не до него — они думали лишь о том, чтобы выжить. Как всегда, за деяния сильных расплачивались невинные. Цена оказалась непомерно высока. Многие поколения сменяли друг друга, ввергнутые в дикость, пока земля залечивала раны. Медленно, очень медленно вызревали семена возрождения и давали всходы — возможно, лишь для того, чтобы смерть собрала новый кровавый урожай. Именно тогда, в Темные века, и возникло таинство Превращений…
Если бы Люгер интересовался прошлым и тем, что он пренебрежительно называл «пищей для крыс», у него наверняка хватило бы сообразительности сопоставить сведения, касавшиеся огненного ковчега, с легендой о Небесном Драконе. Однако и это вряд ли навело бы порядок в его голове: существование внутри Дракона слишком отличалось от всего, к чему он привык, и даже от того, что прежде показалось бы ему кошмаром.
Слот утратил всякое представление о времени, проведенном в обители призраков. По ту сторону зыбкой, но непреодолимой границы, может быть, пролетело одно мгновение, а может быть, в далеких северных королевствах уже давно скончались все, кого он знал… Он не видел солнца и не замечал никаких признаков чередования дня и ночи. Почти всегда он был окружен голубоватым мерцанием, изредка прорезаемым молниями и разноцветными лучами. А сумеречные видения вообще уничтожали пропасти между столетиями. Эпохи наслаивались друг на друга, мелькали, словно бесчисленные карты оракула, перепутавшего былое с грядущим…
Постепенно Люгер обрел некоторую свободу — если в его положении можно было говорить о свободе. Он научился перемещаться внутри ковчега. Для этого почти не требовалось усилий — двигаясь, он будто скользил, не имея веса, по спиралям и петлям, в которых перетекала огненная «кровь» Дракона, погруженного в долгий летаргический сон. Еще это напоминало плавание под парусом в невидимой лодке или полет по воле ветра, неизменно дующего в спину…
Слот не испытывал потребности в пище и воде; само пространство, казалось, было наполнено жизненной силой. Эта сила пронизывала насквозь и дарила ощущение неземной легкости и свежести. Люгер забыл о боли; на месте раны остался едва заметный шрам. Его кожа тускло мерцала в полумраке. Порой он ощущал себя так, словно тело — всего лишь островок, одиноко торчащий в беспредельном океане сознания; Слот приобрел чрезвычайную чувствительность к тому, что происходило в этом прежде недоступном ему слое жизни.
Здесь были свои течения, бури, приливы и отливы. Каждой клеткой он улавливал благодатные или, наоборот, грозящие гибелью потоки все той же силы, проникавшей сквозь любые преграды. Ее неисчерпаемыми источниками являлись солнце, планеты, Глаз Дьявола, звезды; она извергалась из земных глубин, фонтанировала в Кзарне, в Земмуре и на острове Лигом. Но самый мощный поток исходил из неизвестного Стервятнику места, находившегося где-то далеко на востоке, в Океане Забвения или на его мифическом восточном берегу…
Однако все это не имело бы смысла и цели, если бы Люгеру не предстояла решающая схватка с Дзургом. Он был готов и к пробуждению Дракона.
Закончилось непонятное ему ожидание. Уповать на рассудок было бесполезно. Сколько Люгер ни пытался, у него не получалось выстроить хотя бы простейшую цепочку событий. Внутри Дракона нарушалась связь причин и следствий.
Люгер не осознавал намерений призраков и их влияния на него.
Соединение с ними внушало обманчивую уверенность в собственной неуязвимости.
Вроде бы нет ничего важного и не может случиться ничего непоправимого. Что означает смерть во сне? Всего лишь пробуждение…
Призраки изменили Люгера незаметно для него самого. А то, что он получил от них, было намного ценнее, чем ему казалось вначале. Он прикоснулся к истинной силе и приобрел способность распознавать скрытую угрозу — в противном случае он стал бы легкой добычей Дзурга. Призраки превратили человека в послушное орудие, в марионетку на нитях, которые искусно спрятаны внутри нее же, — однако эта марионетка была смертельно опасной.