Чтение онлайн

«О милосердный Создатель! — подумала Керис. — Неужели его трагедии не будет конца?» Она бросила последний взгляд на Даврона с Мелдором; они стояли, не подозревая о ее присутствии, и впивали запретную силу. Потом Керис с Квирком двинулись обратно к лагерю.

Путники провели еще два дня в лагере у Широкого. Торговец, продав одного вьючного мула Корриан, двинулся дальше, но Даврон нуждался в отдыхе, так что его товарищество осталось на месте. Половину времени Керис старалась не думать о Давроне, а другую половину — о Костлявом Кулаке; в конце концов ей не удалось ни то, ни другое.

Однажды, заметив, как девушка не сводит глаз с хромающего по лагерю Даврона, Корриан ткнула ее локтем в бок:

— Послушай, голубка, почему бы тебе не затащить красавчика в постель, вместо того чтобы пожирать глазами? Не такая уж ты невинная, чтобы не знать, какое это удовольствие!

— Он снизошел бы до меня только потому, что его жены нет поблизости, — сказала Керис и покраснела: даже для нее самой эти слова показались жалобой обиженного ребенка.

Корриан расхохоталась:

— Ну и что? Какое это имеет значение? Получай удовольствие! — Потом, заметив печаль Керис, старуха понизила голос: — Да не обращай ты внимания на всю чепуху, которую мелют церковники: будто радости тела — грех и все такое прочее. Секс — это потребность: ты же не откажешься от глотка воды, когда хочешь пить, или куска хлеба, когда проголодаешься. Нам дал его Создатель, так же как жажду и голод. Их-то ведь все удовлетворяют не задумываясь, а тут является церковь и запрещает чесать, где чешется, потому что, видите ли, для невенчанных это грех. Какой в этом смысл, скажи на милость?

Керис не могла сдержать улыбки.

— Корриан, я-то думала, ты отправилась в паломничество, чтобы замолить грехи! Не очень-то ты раскаиваешься, раз спишь с кем попало, да еще и других подбиваешь.

Корриан хитро ей подмигнула:

— Ах, девонька, не в том мой грех, что я спала с мужчинами. Вот воровство… ну и некоторые другие делишки. Церковь может сколько влезет распинаться о греховности сожительства, да только ни в жизнь я не поверю, что такое славное занятие, доставляющее столько удовольствия обоим участникам, может быть грехом! — Корриан выпустила клуб дыма из трубки, и ее лицо внезапно помрачнело. — Может, и не очень хорошо было отбирать у девочек то, что они зарабатывали, согласна. Если останусь жива после этого проклятого паломничества, так я больше делать не буду… По крайней мере постараюсь. Но в одном ты мне можешь поверить: пока жива, я никогда не откажусь порезвиться в постели. И послушай меня, девонька: если вам обоим это в радость, — она кивнула в сторону Даврона, — не может тут быть ничего худого.

— Он же женат…

— Ну и что? Ее же здесь нет, правда? Если ей так уж важно, чтобы он хранил ей верность, так нужно не сидеть дома, а быть тут, под бочком у мужа, когда тому захочется… Да и не скажет он ей ничего, не такой он дурак.

Керис вздохнула. Может, Корриан и права… Пожалуй, лучше получить минутное удовольствие и приятные воспоминания, чем вовсе остаться ни с чем.

«Но будь я проклята, если стану его соблазнять, — подумала Керис. — Вот если он попросит… ну, тогда я подумаю».

Однако такое решение не улучшило ее настроения: в глубине души она понимала, что это пустая отговорка. Ей было нужно больше, чем просто получить удовольствие. Керис снова вздохнула. Какой прок от всех этих размышлений? Он ведь не попросит… Да и с какой стати? Он женат на прелестной женщине и через несколько дней увидит ее. Она — мать его детей, и он любит ее так сильно, что ради ее спасения стал слугой Разрушителя…

«Чего бы только я не отдала, чтобы меня так любили…»

Но что поделаешь: она тощая и веснушчатая, совсем не красавица, и мужчины редко задерживают на ней взгляд. Даже если Даврон и хотел ее — а хоть немного он все же ее хотел, — так это только потому, что она была под рукой, а больше никого не было…

Дни, которые они провели в лагере, тянулись медленно. Мелдор со Скоу отправились обратно в Губку, чтобы принести мешки Корриан: старик видел их, когда выводил Даврона. Мула Дикие растерзали и сожрали, но мешки их не заинтересовали.

На вторую ночь Керис обнаружила, что колышки, которыми крепилась ее палатка, уничтожены Неустойчивостью, так что палатку чуть не унес порыв ветра. Остальные стали поспешно вытаскивать и переставлять колышки, чтобы с ними не случилось то же самое, а Скоу выстругал для Керис новые из кусков Губки.

— Надеюсь, эта голубая гадость не живая, — пробормотала девушка, — а то как бы она в отместку не решила как-нибудь темной ночкой поваляться по нам и раздавить. — Скоу нашел эту мысль чрезвычайно забавной; впрочем, немного было вещей, которые бы не веселили Скоу.

Портрон подошел, чтобы помочь Керис вновь натянуть палатку.

— Как раз вовремя, — сказал он, вколачивая последний из новых колышков. — Вот-вот пойдет дождь. Керис, можно с тобой поговорить?

Девушка подавила вздох.

— Хорошо, — сказала она, знаком приглашая его в палатку: начали падать первые капли дождя. — Но должна тебя предупредить: думаю, я знаю, что ты собираешься мне сказать. Если ты хочешь, чтобы я изменила решение, тогда тебе нужно придумать какие-то новые доводы.

— Новые? — растерянно переспросил он. — Но что еще я могу тебе сказать? Нет ничего более важного, чем бессмертие твоей души, а ты подвергаешь его опасности, находясь здесь, в обществе этих…

— Наставник, — перебила его Керис, — известно ли тебе что-то про Мелдора, чего я не знаю? Ты ведь узнал его, не так ли?

Портрон взглянул на девушку в мучительном сомнении. Дождь разошелся вовсю, и стук капель по брезенту почти заглушил его ответ:

— Да. Я наконец вспомнил, где его видел раньше, — это было в монастыре Посвященного Ладмы. Он провел там несколько ночей… ох, уже больше двадцати лет назад. Он тогда совершал кинезис и однажды вечером читал проповедь.

— И что? — поторопила его Керис.

— Тогда его звали не Мелдор, — с горечью сказал Портрон. — Он был Посвященным Эдионом Галманским из ордена Посвященных, самым благочестивым и мудрым из всех… — Слезы показались на глазах пожилого наставника. — Как мог он предать церковь, Керис? Мы преклонялись перед ним, почитали больше всех. Когда он говорил, наши сердца откликались на его слова. Он проповедовал такие прекрасные идеи — братство, понимание… Люди устилали его дорогу лепестками цветов, когда он выходил в город, — так все чтили его ученость и святость. А потом в один прекрасный день он исчез…