Чтение онлайн

А главная беда заключалась в том, что механизм самозащиты у гоглесканцев был настолько гиперчувствительным, что даже после того, как миновали тысячелетия с тех пор, когда он был действительно необходим, этот механизм неизменно включался как в ответ на реальную угрозу, так и на потенциальную и даже мнимую.

Коун наконец завершила процесс взятия у Конвея крови на анализ. Тыльная сторона его ладони вспухла и стала похожа на подушечку для булавок, но он все-таки наговорил гоглесканке кучу комплиментов на предмет того, как замечательно она выполнила свою первую межвидовую хирургическую процедуру, причем комплименты были вполне искренними. Коун занялась перенесением крови Конвея из шприца в стерильную пробирку, а Конвей вновь посмотрел на экран.

Теперь изображение хищника окончательно развернулось, и лейтенант уменьшил его, дабы оно не уходило за края экрана. Вейнрайт вдобавок не поленился и ввел в компьютер сведения о предполагаемых окраске, способе передвижения и синхронизированных движениях пасти и зубов хищника. Вот он задвигался посередине экрана – стремительная темно-серая жуткая фигура более восьмидесяти метров в поперечнике, то сжимавшаяся, то расширявшаяся, напоминавшая земного гигантского ската, всасывающего, терзающего и проглатывающего все, что попадалось на его пути.

Вот он был какой, ночной кошмар гоглесканцев из далекого доисторического прошлого, а фигурки реконструированных ископаемых ФОКТ выглядели рядом с ним всего лишь крошечными цветовыми пятнышками, расположившимся ближе к нижнему краю экрана.

– Вейнрайт, – торопливо проговорил Конвей, – уберите эту картинку немедленно!

Но он опоздал. Завершив работу, Коун обернулась к экрану и увидела трехмерное изображение движущегося и кажущегося живым монстра, который прежде обитал только у неё в подсознании. В небольшом помещении клич тревоги прозвучал оглушительно, душераздирающе.

Конвей проклинал собственную тупость, а пораженная паническим страхом гоглесканка металась по полу всего в нескольких футах от носилок. Покуда на экране демонстрировалось сочетание тонких линий, Коун к нему не проявляла ни малейшего интереса – просто у неё не было опыта, и она не могла оценить ту трехмерную реальность, которую они собой представляли. Но последнее компьютерное творение Вейнрайта оказалось чересчур реалистичным для того, чтобы любой гоглесканец, взглянув на него, не повредился рассудком.

Косматое тельце ФОКТ устремилось к Конвею, но проскочило мимо. Разноцветная шерсть Коун встала дыбом и дрожала, все четыре жала вытянулись во всю длину, из их кончиков сочился яд, вот только издаваемый гоглесканкой вопль вроде бы стал чуть-чуть потише. Конвей лежал, боясь пошевелиться, повести глазами, а гоглесканка отбежала от него, но вернулась вновь. Снижение уровня громкости клича тревоги означало, что Коун изо всех сил борется с инстинктом, и помочь ей в этой борьбе Конвей мог единственным способом: сохранять полную неподвижность. Краешком глаза он заметил, что гоглесканка остановилась совсем рядом с носилками. Одно из её жал находилось всего в нескольких дюймах от щеки Конвея. Жесткая, стоявшая торчком шерсть касалась его одежды. Конвей чувствовал легкое дыхание Коун, ощущал еле заметный аромат перечной мяты – наверное, он исходил от тела целительницы. Коун вся тряслась – то ли от страха, вызванного картинкой на экране, то ли потому, что готовилась к нападению, – увы, точного ответа Конвей не знал.

«Если я не буду шевелиться, – в отчаянии уговаривал он себя, – я не буду представлять для нее угрозы». Но он прекрасно знал, что стоит только ему пошевелиться, и гоглесканка ужалит его – инстинктивно, бездумно. Однако в паническом поведении ФОКТ существовал ещё один аспект, о котором Конвей забыл.

ФОКТ слепо атаковали врагов, но всякое существо, не представлявшее для них опасности и находившееся в непосредственной близости – как сейчас Конвей, – казалось им не недругом, а другом.

А при таких обстоятельствах друзья соединялись.

Конвей вдруг почувствовал, как жесткие шерстинки царапают его одежду, пытаются свиться с нитями ткани возле шеи, на плече. Жало все ещё находилось в опасной близости от его щеки, но почему-то уже не казалось таким уж угрожающим. Конвей не пошевелился. А потом он увидел – ярко и отчетливо – всего-то в паре дюймов от собственных глаз один из тонких длинных стебельков, а через мгновение ощутил, как стебелек, легкий, как перышко, лег поперек его лба.

Конвей понимал, что гоглесканцы соединяются перед лицом опасности не только физически, но и умственно, но он вовсе не думал, что телепатическое соединение окажется успешнее физического.

Он ошибся.

Все началось с глубокого, разлитого покалывания под черепной коробкой. Не будь руки Конвея скованы ремнями, он бы непременно принялся пытаться прочистить уши. Затем на него навалилось смешение звуков, видений и ощущений, ему не принадлежавших. Примерно такие же чувства ему доводилось переживать не раз в госпитале, когда он становился реципиентом инопланетянских мнемограмм, однако тогда чужеродные впечатления носили упорядоченный, систематический характер. А теперь он чувствовал себя так, словно смотрел трехмерное шоу с сенсорным усилением, и при этом режим переключения каналов вышел из строя. Яркие, но хаотичные образы и впечатления становились все более интенсивными. Конвею хотелось закрыть глаза в надежде, что тогда они исчезнут, но он боялся закрыть глаза, боялся даже моргнуть.

Неожиданно картина видений застыла, чувства обострились, и на несколько секунд Конвей ощутил глубину и боль одиночества и интеллектуального отшельничества взрослого гоглесканца. Разум Коун поразил его широтой познаний и тонкостью. Конвей узнал о том, как она пользовалась своим разумом задолго до того, как на Гоглеск прибыл корабль Корпуса Мониторов и врач-землянин, понял, как страстно гоглесканская целительница сражалась с разрушительным для её сознания инстинктом, которым её и её собратьев наделила эволюция.

Он был уверен, пребывая в сознании Коун, что её разум не является сколь-либо исключительным по меркам ФОКТ. Между тем обмен этим высочайшим интеллектом гоглесканцы были вынуждены осуществлять с помощью заторможенной, обезличенной и страдающей неточностями устной речи. Истинное же интеллектуальное общение становилось возможным только в течение краткого промежутка времени после начала слияния, а затем наступало сущее умопомрачение и утрата какого бы то ни было интеллекта. Конвей не мог не восхищаться представительницей народа, столь глубоко погрязшего в болезненном индивидуализме.