Звездочеты
Шрифт:
Она рассеянно взглянула на часы. Стрелки приближались к полуночи.
«И в самом деле, куда он исчез, этот Зимоглядов?» — подумала она с беспокойством.
Она, разумеется, не знала, что произошло во дворе ее дома.
…Выкурив папиросу, Зимоглядов остановился на том самом месте, где два года назад увидел Маргариту. Метель словно взбесилась. Свет, мерцавший в окне, придавал этой снежной пляске фантастическое зрелище.
Зимоглядов вынул из кармана пистолет и, не раздумывая, стремительно приложил дуло к горячему виску.
«Ты так и остался провинциальным актером», — с сожалением подумал он о себе и в ту же секунду нажал на спуск.
На выстрел никто не прибежал: война приучила к выстрелам, и этого сухого щелчка не расслышал никто, кроме Гены, да и тому Анна Алексеевна сумела внушить, что просто почудилось.
В вещмешке Зимоглядова был обнаружен помятый листок бумаги с какими-то записями. Оказалось, что это были стихи:
Все, что было когда-то свято, Даже шепот: «Тебя люблю», — Отпылало в огне косматом… Все отныне я прокляну. Проклинаю твои объятья И восторг, что кипел в крови, Проклинаю момент зачатья Нашей проклятой богом любви.Дальше шли строки, которые никто не смог разобрать. Кем были написаны эти стихи и к кому были обращены, так и осталось неизвестным. Пожилой невыспавшийся милиционер, прибывший на место происшествия, сказал Анне Алексеевне:
— Это как же надо возненавидеть жизнь, чтоб такие, извините, вирши складывать! Конченый был человек, вы уж не сомневайтесь…
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Так сложилась судьба, что в первом же бою Ким, тяжело раненный, попал в плен. И едва он пришел в себя после ранения, его привели на допрос. Не ожидая вопросов, заговорил сам:
— Сейчас вы будете интересоваться, кто я? Охотно отвечу. Командир орудия — стодвадцатидвухмиллиметровой гаубицы образца одна тысяча девятьсот тридцать восьмого года.
Офицер, поощрительно кивая головой, на которой громоздко возвышалась фуражка (по сравнению с ней лицо казалось миниатюрным), торопливо записывал то, что медленно, словно стремясь создать наилучшие условия для записи, говорил Ким.
— Образца одна тысяча девятьсот тридцать восьмого года… — Слово в слово повторил Ким эту же фразу, как бы наслаждаясь ее звучанием.
— Да, да! Очень хорошо! — возбужденно, не отрывая авторучки от бумаги, воскликнул немец. — Я уже записал! Это очень известная советская пушка!
— Гаубица, — поправил Ким. — Гаубица одна тысяча девятьсот…
— Хорошо! Очень хорошо! Я понимаю — это советская гаубица! Дальше! Вайтер!
— Так я же говорю: образца одна тысяча…
— Дальше! Вайтер! Я уже успевал записать. Дальше!
— Все, — словно в смущении от того, что ничего больше не знает о своей гаубице, произнес Ким.
— Что есть «все»?! — Офицер негодующе уставился на Кима. Громоздкая фуражка, как гнездо диковинной птицы, качнулась на его голове. — Что есть «все»?
— «Все» — это значит все, — развел руками Ким. — Загляните в словарь, я не обманываю.
— Не надо валяй дурака, — офицер припечатал ладонь к столу.
— А я не валяю, — равнодушно отозвался Ким, теряя интерес к офицеру. — Ну что же вы не хотите понять элементарных вещей? Я — командир орудия, всего-навсего младший сержант. Только в прошлом году вылез из-за школьной парты. Вы что же, хотите, чтобы я сообщил вам сведения о полку? О дивизии? Корпусе? А может, об армии или фронте? Этого ждете? Честное слово, вы допрашиваете меня, как генерала.
— Так, — набычился офицер, поняв неприкрытую иронию, с которой говорил Ким. — Это у вас называется «подвиг»? — Он зло усмехнулся, тонкие губы на миг открыли блеснувшую металлом полоску зубов. — Но кто будет узнавать этот подвиг? Кто?
— А я в вашей рекламе не нуждаюсь, — отчеканил Ким. — Я для себя стараюсь, не для истории.
Кима жестоко избили, а когда он очнулся, тот же офицер, склонившись над ним, сказал, что в списке его фамилия будет фигурировать в числе тех, кто добровольно сдался в плен, и что в этом же списке о нем будет упомянуто как о сыне редактора одной из московских газет.
— Примитивная фантазия, на уровне питекантропов, — с трудом шевеля разбитыми губами, сказал Ким. — Зря стараетесь, хотя и читаете московские газеты.
Его снова избили и отправили в концлагерь. «По отцовскому письму догадались, что я сын Макухина — редактора, — предположил Ким. — В кармане моем лежало, не успел уничтожить».
Осенью сорок первого года, когда немцы все ближе и ближе продвигались к Москве, Киму удалось бежать. Лагерь, в котором он был заключен, располагался на территории Польши, неподалеку от местечка, где хозяйничал немецкий помещик. Он ежедневно давал коменданту лагеря заявку на десять пленных, которые работали на его полях.
Ким воспользовался беспечностью конвойных. Как-то, уже под вечер, хозяин послал его в кузницу — нужно было оттянуть и наточить лемехи плуга. Накрапывал дождь, потом вдруг поднялся ветер, хлынул ливень. Укрывшись в сарае, конвоиры не придали значения долгому отсутствию Кима. А он в это время уже бежал по перелеску, мокрый, изможденный, но ощущавший такой прилив физических сил, какой может дать только стремление к свободе.
Вечером в лагере подняли тревогу, в погоню за беглецом устремились собаки, но сильный дождь смыл следы.
Хозяин смотрел за всей этой суматохой из окна и недовольно качал круглой головой.
«Какой смысл из-за этого русского тратить столько сил? Куда он может уйти? Теперь везде, куда ни ткни пальцем, — немцы, немцы и немцы». Его бесило лишь то, что этот негодяй оказался таким неблагодарным.
Ким долго шел лесами, голодный, измученный. Иссеченные камнями ноги ломило. Ныла еще не зажившая в боку рана. Прислушиваясь к каждому шороху в лесу, он старательно обходил населенные пункты. Часто, особенно ночью и в хмурые дождливые дни, терял ориентировку, и все же какая-то обостренная, до фанатизма упрямая интуиция влекла и влекла его на восток. Встречая солнце, он радовался, как ребенок, убеждаясь, что упорно идет к себе, в Россию.