Звездун
Шрифт:
Я изо всей силы бью ногой по яйцам. Он визжит, как девчонка, сгибается, прижав руки к пораженному органу, подставив окровавленную голову под второй удар. А затем под третий. И – ну, еще раз! – под четвертый.
Теперь он одной рукой пытается прикрыть пах, а другой защищает голову. Для удара доступен только живот, и я всаживаю ему ногой под дых. Ублюдок скрючивается еще больше, приглушенно всхлипывает и умоляет меня о пощаде. И когда он валяется, поверженный, на дороге, жалкие ошметки былого самодовольства кровавой кашей размазаны по асфальту, я медленно снимаю пальто и небрежно, но тщательно вытираю измазанное слизью плечо о его волосы.
Вот что должно было произойти. А в реальности я пошатываясь бреду домой, а алкоголь, ярость и фрустрация борются за право владеть моим мозгом. Более жестокие сценарии включают использование куска арматуры, который лежит на тротуаре и так и просится в руки. В не столь привлекательной, подвергшейся цензуре версии я резко и язвительно высказываю ему все, что думаю, мы сходимся лицом к лицу, и он, струсив, поворачивается и убегает прочь.
Во всех вариантах я покидаю сцену, сохранив хотя бы видимость не задетой гордости. Ни в одном из них я не поступаю так, как сейчас, – не тащусь по дороге через микрорайон, едва не плача от злости и стыда.
Я сворачиваю за угол и тянусь к ближайшему дереву за листом. Оступаюсь, теряю равновесие и чуть было не падаю, но все же срываю с ветки листик. Он маленький и тонкий, поэтому, когда я пытаюсь вытереть сгусток слизи с плеча, рвется под моим пальцем. Позыв к рвоте сотрясает мое тело. Я отшвыриваю «дипломат», хватаю горсть крошечных, хилых листочков и с остервенением тру запачканное пальто, крепко зажмурив глаза, хочу спастись от сокрушительного унижения, взглядов проезжающих водителей, назойливой мысли о том, что бы было, если бы меня сейчас увидел мой отец…
В конечном счете я оставляю дерево в покое и, хотя мне противно прикасаться к чему-нибудь той рукой, которой я вытирал сопли этого типа, беру «дипломат». Я трясу головой, пытаясь избавиться от переполняющего меня стыда. Затем шагаю домой, где, как говорит мой одурманенный мозг, Сэм окружит меня заботой и состраданием.
– О Господи! – Сэм садится в постели и включает прикроватную лампу. Комнату заливает свет. Я стою перед ней и раскачиваюсь взад-вперед, пытаясь что-то сказать; мои губы двигаются, но не слышно ни слова. Я затрачиваю столько труда, и все впустую. Жалкое, жалкое состояние.
– О Боже! – Сэм прижимает руку ко рту. Ее глаза наполнены слезами, потому что все в моем облике говорит о том, что я наплевал на ее предупреждение, буквально подтер им задницу. Сквозь пелену затуманенного сознания пробивается вопрос: разве я не знал, что меня ожидает? Что еще могло ждать?
Она наклоняется и одним резким сердитым движением хватает халат.
– Сэм, – выдавливаю я наконец. Я хочу рассказать ей об унизительном происшествии. Я хочу рассказать ей обо всем, чтобы она мне посочувствовала, как будто бы случившееся может служить оправданием.
Но она проносится мимо меня к двери в спальню, на ходу одеваясь.
– Господи, что ты наделал? – спрашивает Сэм, резко обернувшись в дверном проеме и глядя мне в глаза. – После всего того, о чем мы говорили вчера!.. Ты только погляди на себя!
Она срывается на крик. Я смутно надеюсь, что пожилая дама в квартире над нами ничего не услышит.
– Сэм, послушай…
Она не слушает. Она поворачивается и выходит со словами:
– Спи в другой комнате! Забирай свои манатки и убирайся из спальни!
Словно она не может находиться со мной рядом, словно пребывание в одной комнате со мной для нее хуже горчичного газа.
Внутри меня что-то закипает. Гнев. В голове – смутные мысли: «Ни в какой другой комнате я спать не буду, это и моя кровать, буду спать, где захочу». А еще: «Ну почему, почему она не слушает меня?»
– Сэм, пожалуйста… – начинаю я в третий раз.
Сэм уже в коридоре и не знает, как поступить дальше. Она до предела разъярена моим предательством.
– Ты же обещал! Ты обещал, что обратишься за помощью! Где ты был?
– Сэм, я пшел… то есть я пошел туда, но…
– Что? Что «но»? Неужели до тебя не доходит? Знаешь, что ты наделал? Знаешь, что ты сейчас натворил?
Ну почему она меня не слушает?
– Сэм, пожалуйста… – Я делаю шаг вперед, к дверям спальни.
– Нет! – Она отодвигается, будто страшась, что я к ней приближусь. – Не подходи ко мне! Не смей ко мне прикасаться!
Я что, заразный?
– Я правда туда ходил. Просто…
– Ты неподражаем, – перебивает она. – Посмотри, в каком ты состоянии. Взгляни на себя, Крис. ТЫ ТОЛЬКО ПОСМОТРИ НА СЕБЯ!
Черт побери, почему она не слушает!
Кипящий внутри меня гнев внезапно вырывается наружу, я иду к Сэм, широко раскинув руки, хочу ее обнять. Нет, не обнять – схватить и заставить выслушать все, что мне необходимо ей сказать. Но она кричит: «Убирайся!», увернувшись, бежит в ванную и запирается там, прежде чем я успеваю ее остановить. Захлопнутая перед самым носом дверь заводит меня еще больше, и я ломлюсь в нее. Мне абсолютно наплевать, услышит ли что-нибудь старая сука сверху. Из-за двери доносится плач Сэм – приглушенный подвывающий звук, который или остужает гнев, или, наоборот, распаляет. Догадайтесь, как я на него реагирую?
– Открой эту долбаную дверь! Я не могу так разговаривать! Немедленно открой чертову дверь!
– Уходи, – говорит Сэм. – Иди и проспись, иди и проспись, иди и проспись, – монотонно, как мантру, повторяет она, а потом ее тоже охватывает ярость, словно ей становится противно от собственной попытки сохранить спокойствие, и Сэм орет: – МЕНЯ ОТ ТЕБЯ ТОШНИТ!
И это решает дело.
Я делаю шаг назад и с размаху ударяю дверь ногой. Бум!
Она должна распахнуться настежь, как обычно происходит в фильмах, однако она не поддается. Слышен громкий треск, но дверь остается закрытой.