Чтение онлайн

Во второй раз подполковник пришел в сопровождении пожилого, элегантно одетого старичка с лысиной. Подполковник предупредительно пропустил старичка вперед и называл его не иначе как «господин министерский советник». Шонесси всех их приветствовал обаятельной улыбкой и был с ними крайне любезен.

Я повсюду разыскивал следы Евы. В первую очередь мне нужно было найти вдову Курта, с которым до войны мы крепко дружили. Он был редактором одного журнала по искусству, куда я не раз писал статьи на различные историко-искусствоведческие темы. У Курта была богатая библиотека и огромная коллекция музыкальных записей. Я и Ева чувствовали себя у него как дома. Курт был коммунист. Мы часто спорили с ним о политике, что только еще больше укрепляло нашу дружбу. Курт всегда был в курсе всех новостей искусства. Его везде любили за ум и обаяние. Жена Курта преподавала в народной школе.

Когда я познакомился с ними, они жили в Панкраце — одном из южных пригородов Праги. Однако в квартире на Усобской, куда меня отвез Джо, их не оказалось. От соседки я узнал, что Курта забрали осенью 1942 года. Журнал же, само собой разумеется, пришлось прекратить издавать еще в 1939 году. Курт жил статьями, которые публиковал под псевдонимом, да распродажей ценных книг и пластинок. В гестапо его продержали три месяца. По рассказам очевидцев, его истязали самым нечеловеческим образом. Потом сообщили жене, что ее муж казнен и она может забрать его вещи. На подкладке брюк Курта оказалась надпись: «Я умираю как порядочный человек…»

После этого его супруга вместе с трехлетней дочуркой уехала из Праги в неизвестном направлении. Возможно, к родственникам в Словакию. Родом они были из Комарно.

Вполне вероятно, что ее отъезд спас жизнь и ей, и ребенку, так как спустя несколько дней здесь произошло нечто ужасное. Седьмого мая в один из подвалов, где сидели преимущественно женщины, старики и дети, ворвались эсэсовцы и открыли пальбу. Затем убийцы заорали, чтобы все встали и вышли наверх. Одна девочка, Верушка Хайкова, поднялась среди трупов и раненых и тут же на месте была расстреляна. Совершив свое гнусное дело, убийцы прибили на этом месте издевательскую надпись: «Внимание! Убитые! Не входить!» Через несколько домов от этого подвала нацисты совершили точно такое же злодеяние. Теперь эти убийцы находятся в безопасности под Пльзеном.

Женщина, которая рассказала мне эту историю, собственными глазами видела среди убитых детей пяти-десяти лет. Там погиб и ее внучок.

Вечером я пошел на Карлсплац. Там, в больнице, работала последнее время Ева.

Кое-как мне удалось разыскать трех знакомых сестер. Они наперебой рассказали мне, что доктор Штербова работала здесь до весны 1942 года, но однажды исчезла неизвестно куда. Один санитар утверждал, что ее арестовали, а какая-то сестра вспомнила последний адрес Евы: Тухмахергассе, 9, пятый этаж. Ее хозяйкой была фрау Киселкова.

Я поехал к фрау Киселковой. Она оказалась дома. Да, действительно, доктор Штербова жила у нее на квартире до 12 мая 1942 года. Это была очень милая женщина. Чистоплотная! Домой приходила усталой. И, несмотря на это, всегда сама убиралась, а однажды даже просидела всю ночь у кровати фрау Киселковой, когда у нее был приступ астмы. Ничего не взяла с нее за это! В ночь на 12 мая два господина долго ждали ее прихода, а когда она на рассвете вернулась домой, они ее даже и в комнату не впустили. Больше хозяйка Евы ничего не знала. Все имущество доктора Штербовой состояло из крошечного чемоданчика, который забрали с собой гестаповцы.

Потеряв всякую надежду, я решил взглянуть на свою мансарду, где когда-то жил. По непонятным мне самому причинам я почему-то все время откладывал этот визит.

Шонесси настоял на том, что пойдет вместе со мной.

— Я должен видеть, как вы жили до войны! Честное слово!

Блейер тоже пошел с нами.

Весь дом пропах картофелем, капустой и эрзац-мылом. «Неужели этот запах был всегда?» Лестничная клетка казалась более мрачной и неприглядной, чем раньше. Между этажами виднелось окошко, на матовых стеклах которого были изображены полуодетые музы…

Остановившаяся американская машина всполошила весь дом, отовсюду выглядывали любопытные лица. На четвертом этаже я увидел дощечку владельца дома: «Полицейский советник Беднарж». Когда мы проходили мимо, дверь немного приоткрылась, но тотчас захлопнулась.

— Это ваши друзья? — поинтересовался Шонесси, когда я объяснил, кто здесь живет.

— Давайте хоть поздороваемся, — предложил он.

Я позвонил. За дверью послышались шаркающие шаги и приглушенное шушуканье. Наконец дверь снова приоткрылась и на мгновение показалось остроносое лицо старшей дочери полицейского советника. Но, увидев трех человек в военной форме, она испугалась, пробормотала что-то неразборчивое и захлопнула дверь. И снова послышались шаркающие шаги, приглушенный шепот, а затем нас все же впустили.

Пахло гуляшом и пивом. Мадлена Беднаржова (очевидно, за это время она вышла замуж) провела нас через прихожую, до невозможного заставленную всякими ящиками и чемоданами, в салон. К запахам гуляша и пива здесь прибавился запах дыма сигары и бриолина.

Стильная полированная мебель. На шезлонге толстая круглая подушка и кукла-негритянка из вылинявшего коричневого фетра. На стенах — картины, исключительно оригиналы. Здесь и натюрморты с кусочками дыни, похожими на нарезанный сыр, и жанровые картины. На одной из них итальянский уличный мальчишка восторженно впился взглядом в виноградную кисть. Тут же висел искусно выполненный диплом, выданный хозяину в 1937 году по случаю его двадцатипятилетней деятельности. Из диплома явствовало, что господин полицейский советник верой и правдой служил его величеству Францу-Иосифу, Чехословацкой республике и правительству протектората.

Супруга господина полицейского советника появилась в небрежно застегнутом платье из зеленой тафты с черным шитьем. Некогда она была хороша. До войны даже поговаривали, что у нее есть несколько любовников. Теперь же она сильно располнела, а ее нездоровая кожа под толстым слоем пудры казалась почти фиолетовой.

Слащаво улыбнувшись, хозяйка произнесла по-английски:

— Прошу…

Хозяин дома, мужчина лет пятидесяти пяти, тоже сильно потолстел. Сейчас он был одет в тщательно выглаженный гражданский костюм. Из верхнего кармана выглядывал уголок платка. Только косо повязанный галстук говорил о том, что хозяин одевался в спешке.

Он на удивление хорошо говорил по-английски, хотя и с довольно заметным акцентом. Он тоже начал с того, что спросил нас:

— Почему вы так поздно пришли?

Но мы уже привыкли к этому вопросу. Здесь каждый спрашивал нас об этом, и каждый — по-своему. В вопросе полицейского советника кроме откровенного сожаления прозвучала лакейская раболепная нотка.

— Я понимаю. Это, конечно, высокая политика. Господа, безусловно, имели на то свои причины… Но я осмелюсь утверждать, что это была явная ошибка. Будем надеяться, что все это не обернется…