Чтение онлайн

А я ведь эту девчонку знаю, подумал Райтер, слушая, но так и не вспомнил, где и при каких обстоятельствах они познакомились. Поэтому решил не гнать лошадей и предложил ей что-нибудь выпить. Девушка посмотрела на дверь бара, подумала и согласилась. Они сели пить чай за столиком у прохода. Женщина, что принесла чай, спросила Райтера, кто эта девчонка.

— Моя невеста,— ответил он.

Незнакомка улыбнулась женщине и согласно кивнула:

— Какая милая девушка.

— И к тому же работящая,— добавила девушка.

Женщина поджала губы, словно хотела сказать: и к тому же пробивная. Потом ответила: а это мы еще посмотрим, и ушла. Потом Райтер поднял воротник своей кожаной куртки и вернулся к двери: людей все прибывало, а незнакомка осталась сидеть за столом, время от времени переворачивая страницы книги, но бо`льшую часть времени наблюдая за женщинами и мужчинами, что всё заходили и заходили в бар. Потом женщина, что принесла чай, взяла ее за локоть и под предлогом того, что столик нужен клиентам, вывела на улицу. Незнакомка тепло попрощалась с женщиной, но та ей не ответила. Райтер говорил с двумя американскими солдатами, и девушка предпочла не подходить к нему. Вместо этого перешла улицу, устроилась в вестибюле соседнего дома и уже оттуда продолжила наблюдать за постоянным движением в дверях бара.

Работая, Райтер время от времени косился в сторону ступеней соседнего подъезда, и временами ему казалось, будто видит пару кошачьих глаз, поблескивающих в темноте и устремленных на него. Когда работы стало поменьше, он вошел в вестибюль и хотел позвать девушку, но тут же понял — имени-то он и не знает. Чиркнул спичкой и обнаружил ее спящей в углу. Встав на колени с все еще горящей спичкой в руке, он несколько секунд смотрел на ее лицо. А потом вспомнил.

Когда она проснулась, Райтер все еще был рядом, но вестибюль преобразился в комнату, в которой, похоже, жила женщина: на стенках висели фотографии артисток, а на комоде выстроились куклы и мягкие игрушки. А вот на полу, наоборот, громоздились ящики с виски и бутылками вина. Она до шеи была укрыта зеленым одеялом. Кто-то снял с нее туфли. Она чувствовала себя так хорошо, что снова прикрыла глаза. Но потом услышала голос Райтера, который говорил: ты — та девушка, что жила в бывшей квартире Хуго Хальдера. Не открывая глаз, она кивнула.

— Я не помню твоего имени,— сказал Райтер.

Она перевернулась на бок, спиной к нему, и проговорила:

— Плохая же у тебя память. Меня зовут Ингеборг Бауэр.

— Ингеборг Бауэр,— повторил Райтер, словно в этих двух словах была зашифрована вся его судьба.

Затем Ингеборг снова уснула, а когда проснулась, в комнате уже никого не было.

Тем утром, гуляя с Райтером по полуразрушенному городу, Ингеборг Бауэр рассказала, что живет вместе с какими-то незнакомыми людьми в здании рядом с вокзалом. Отец ее погиб во время бомбардировки. Мать с сестрами бежали из Берлина до того, как город окружили русские. Поначалу они жили в деревне, в доме брата матери, но в деревне, к их удивлению, нечего было есть и девочек насиловали дядья и двоюродные братья. Ингеборг добавила, что в окрестных лесах полно могил, где местные закапывали тех, кто приезжал из города,— ограбив, изнасиловав и убив.

— Тебя тоже насиловали? — спросил ее Райтер.

Нет, ее нет, но вот одну из младших сестренок изнасиловал один из двоюродных братьев, мальчишка тринадцати лет, который хотел записаться в гитлерюгенд и геройски погибнуть. Так что мать решила бежать дальше, и они ушли в маленький городок Вестервальд, в Гессене, откуда мать была родом. Там жизнь оказалась скучной и в то же время странной, сказала Ингеборг Райтеру: люди в этом городе жили так, словно войны не существовало, а ведь многие мужчины ушли на фронт и сам город трижды бомбили — не слишком страшно, но ведь бомбили же. Мать устроилась на работу в пивную, а дочери перебивались вре`­менными заработками: ходили по всяким начальственным делам, или подменяли кого-то в мастерских, или бегали по городку посыльными; время от времени у них даже оставалось время, чтобы ходить в школу.

Несмотря на постоянную суету, жизнь была скучной, и, когда война кончилась, Ингеборг не выдержала и однажды утром, пока матери с сестрами не было дома, ушла в Кельн.

— Я была уверена,— сказала она Райтеру,— что здесь найду тебя или кого-то очень похожего.

Собственно, вот и все, что произошло с того времени, как они поцеловались в парке, когда Райтер искал Хуго Хальдера, а она рассказала ему историю ацтеков. Естественно, Райтер уже понял, что Ингеборг сошла с ума (а может, была безумна, когда они только познакомились), а также понял, что она больна — а может, просто изголодалась.

Он забрал ее жить в свой подвал, но Ингеборг сильно кашляла, у нее что-то было не так с легкими, и Ханс подыскал новое жилье. Нашел его в мансарде полуразрушенного здания. Лифта не было, а некоторые лестничные пролеты грозили обрушиться, ступени проседали под ногами, и это еще что: там зияли пустотой откровенные дыры — то была пустота развороченной арматуры, где виднелись или грезились осколки бомб. Но у них никаких проблем не обнаружилось: Ингеборг едва ли весила сорок девять килограмм, а Райтер, хотя и отличался высоким ростом, был худым и костлявым, так что ступени спокойно выдерживали его вес. А вот другим жильцам так не повезло. Маленький и приятный брандербуржец, который работал на оккупационные войска, упал в дыру между третьим и четвертым этажами и разбил себе затылок. Брандербуржец, встречая Ингеборг, каждый раз тепло и с участием ее приветствовал, и непременно подносил ей цветок, вынутый из петлицы.

Вечерами перед работой Райтер все внимательно проверял: Ингеборг нужно было обеспечить всем необходимым, чтобы ей не пришлось спускаться на улицу при свете свечи; хотя в глубине души Райтер знал, что Ингеборг (и он тоже) испытывает такую нехватку всего, что все его меры предосторожности — в тот же миг, когда он их принимает,— становятся совершенно бесполезными. Поначалу их отношения исключали секс. Ингеборг была слишком слаба, и ей хотелось только говорить, а когда она оставалась одна и свечей было в достатке — читать. Райтер время от времени трахался с девчонками, которые работали в баре. Страстными эти объятия назвать было сложно — наоборот, они занимались любовью, словно говорили о футболе, иногда даже не выпуская изо рта сигарету или не переставая перекатывать во рту американскую жвачку, которая уже входила в моду, и это успокаивало нервы — в смысле, жвачка и такая, безличная, манера трахаться, хотя на самом деле такой сексуальный акт был вовсе не безличным, он был объективным — эдакая нагота бойни, рядом с которой все остальное казалось неприемлемой театральщиной.

Еще до работы в баре Райтер трахался с другими девушками, на Кельнском вокзале или в Золингене или в Ремсхейде или в Вуппертале,— работницами и крестьянками, которым нравилось, когда мужчины (непременно здорового вида) кончали им в рот. Иногда вечерами Ингеборг просила Райтера рассказать ему про эти приключения, как она их называла, и Райтер, закурив, рассказывал ей.

— Эти девочки из Золингена думали, что в сперме есть витамины,— объясняла Ингеборг,— равно как и те девчонки, которых ты трахал на вокзале. И я их прекрасно понимаю, я тоже некоторое время бродила по кельнскому вокзалу и говорила с ними и вела себя так же, как они.

— Ты тоже отсасывала у незнакомых мужчин, думая наесться спермой? — спросил Райтер.

— Да,— сказала Ингеборг. — Если, конечно, они выглядели здоровыми, а не изъеденными раком или сифилисом,— добавила она. — Крестьянки, что бродили по вокзалу, работницы, сумасшедшие, потерявшиеся в городе или сбежавшие из дому,— все мы верили, что сперма — замечательный продукт питания, экстракт всех на свете витаминов, лучшее средство от гриппа. Иногда ночью, перед тем, как ­уснуть, свернувшись в уголке на Кельнском вокзале, я думала о первой крестьянской девочке, которой пришла в голову эта идея — ­абсурдная, конечно, хотя некоторые медицинские светила говорят, что анемию можно излечить, ежедневно выпивая сперму,— объясняла Ингеборг. — Но я думала о крестьянской девочке, об отчаявшейся девчушке, которая эмпирически пришла к этому выводу. Я представляла ее себе так: ослепленная огромным молчащим городом, лежащим в руинах, она говорит себе: этот город всегда был таким. Я представляла ее себе так: трудолюбивой, улыбчивой, как она всем на свете помогает, а еще любопытной, как она обходит улицы и площади и додумывает профиль города, в котором всегда, в глубине души, хотела жить. Также ночами я представляла ее себе мертвой, умершей от какой-то болезни, болезни, что вызывает не слишком длинную и не слишком короткую агонию. Разумную такую агонию, что дает достаточно времени, чтобы перестать сосать члены и завернуться, как куколка бабочки, в свои горести.