Чтение онлайн

Когда мне рассказали о происшедшем, я перестал верить в победу. А у моей жены появились признаки душевного расстройства — вот только этого мне не хватало… Я никому не желаю оказаться в моем положении. Даже самому лютому врагу! Сын погиб во цвете лет, хворая жена и изматывающая, требующая максимальных усилий и полной сосредоточенности работа. Однако у меня все получилось — все благодаря методичному труду и упорству. На самом деле, я работал, чтобы позабыть о невзгодах. В результате, так или иначе, меня назначили директором государственного учреждения, в котором я работал. Вскоре объем работы утроился. Мне уже приходилось не только отправлять рабочую силу на немецкие фабрики, но и заниматься организацией бумажной работы в том польском районе; а там, надо сказать, всегда шел дождь, и была это глубокая грустная провинция, которую мы пытались германизировать, и все дни были серые, и землю, казалось, затянуло огромным пятном сажи, и никто там понятия не имел о том, как можно развлекаться цивилизованным образом, да что там, там даже дети десяти лет от роду становились алкоголиками, представь себе, бедные дикие детишки, интересовал их только алкоголь, как я уже сказал, и футбол.

Временами я их видел из окна своего кабинета: они играли на улице тряпичным мячом и на их прыжки и пробежки было горько смотреть — они столько выпивали, что постоянно падали и не забивали даже легкие голы. В общем, не будем о грустном, но все равно: эти футбольные матчи обычно заканчивались потасовкой — и на кулаках они сходились, и ногами друг друга пинали. Ну или били пивные бутылки о башки соперников. И я смотрел на все это из окна и не знал, что делать, боже ты мой, как покончить с этой эпидемией, как улучшить положение этих невинных душ!

Скажу откровенно: я чувствовал себя одиноким, очень одиноким. На жену рассчитывать я не мог: бедняжка безвылазно сидела у себя в комнате, не зажигая света, а выходила лишь для того, чтобы на коленях умолять отпустить ее в Германию, в Баварию,— все хотела переехать к сестре. Сын умер. Дочь жила в Мюнхене, была счастлива замужем, и мои проблемы ее не трогали. Работы все прибывало, а сотрудники все чаще и все сильнее нервничали. С войны приходили плохие новости, но они меня не интересовали. Как война может интересовать человека, который потерял на ней сына? Одним словом, надо мной сгущались черные тучи.

И вот однажды пришел новый приказ: мне велели заняться группой евреев, которых привезли из Греции. По-моему, да, из Греции. Возможно, это были венгерские и хорватские евреи. Хотя вряд ли, хорваты сами убивали своих собственных евреев. И все это — на мою голову! У меня-то ничего не подготовлено было к их приезду! Приказ-то пришел вдруг, без предупреждения! Я служил в гражданском учреждении, а не в военном и не в СС. Знающих, как решать такие вопросы, людей у меня не было, я ведь только отправлял иностранных рабочих на фабрики Рейха, и что, что я должен был делать с этими евреями? В конце концов я смирился и утром поехал на вокзал дожидаться поезда с ними. С собой взял шефа местной полиции и всех свободных на тот момент полицейских. Поезд, пришедший из Греции, остановился на тупиковом пути. Офицер потребовал от меня подписать бумаги, в которых было сказано, что мне передается пятьсот евреев — мужчин, женщин и детей. Я их подписал. Потом подошел к вагонам — ох, и воняло же от них… Я запретил открывать все. Потому что, сказал я, оттуда может пойти любая инфекция! Потом позвонил другу, который дал мне номер одного парня, тот заведовал еврейским лагерем в ­окрестностях ­Хелмно. Я рассказал ему о своей проблеме и спросил, что нужно делать с моими евреями. Тут я должен добавить: в этом польском городке евреев уже не было — только пьяные дети и пьяные женщины, и старики, которые целыми днями гонялись за тоненькими солнечными лучиками. Парень из Хелмно сказал мне позвонить через два дня, потому что, мол, у него, не поверите, тоже масса проблем.

Я его поблагодарил и повесил трубку. И пошел на тупиковый путь. Офицер и машинист поезда меня ждали. Я пригласил их позавтракать со мной. Кофе, сосиски, яичница и горячий хлеб. Ели они как свиньи. А я — нет. У меня все мысли были о другом. Мне сказали: давайте, ­освобождайте поезд, у них, мол, приказ вернуться на юг Европы той же ночью. Я посмотрел им в глаза и сказал, что так и сделаю. Офицер сказал, что я могу на него рассчитывать, на него и его сопровождающих: мол, мы освободим вагоны, а за это местные станционные уборщики наведут там чистоту. Я сказал, что согласен.

Так мы и поступили. Вагоны открывали, и оттуда вырывалась такая вонь, что уборщица станционных туалетов нос морщила. По пути умерло восемь евреев. Офицер построил выживших. Вид у них был неважный. Я приказал отвести их на заброшенный кожевенный завод. Сказал одному из служащих пойти в булочную и купить весь выпеченный хлеб. И раздать его евреям. За мой счет, сказал я, только быстро обернитесь… Затем пошел к себе на работу разбираться с другими срочными делами. В полдень мне сообщили, что греческий поезд покидает городок. Из окна кабинета я наблюдал за этими пьяными детьми, смотрел, как они в футбол гоняют, и в один момент даже подумал, что тоже напился.

Остаток утра я посвятил поискам не столь временного места размещения для евреев. Один из секретарей подсказал: а вы отправьте их работать! В Германию? Нет, здесь, ответил он. А что, неплохая идея. Я приказал раздать метлы пятидесяти евреям, чтобы они разбились на группы по десять человек и подмели в моем призрачном городке. Потом вернулся к обычным своим делам: несколько фабрик Рейха просили прислать им как минимум две тысячи работников, да и Генеральное правительство направило мне запрос на рабочую силу. Я позвонил туда и сюда, сказал — вот, у меня есть пятьсот евреев для этих целей, но они хотели набрать поляков или военнопленных итальянцев.

Итальянцев? Да я в жизни не видел военнопленного итальянца! А всех имеющихся у меня в распоряжении поляков я им уже и так отослал. А себе оставил только самое необходимое. Так что я снова позвонил в Хелмно и снова спросил: нужны ли вам мои греческие евреи или нет?

— Ну вам же не просто так их прислали,— ответили мне голосом, в котором звенел металл. — Сами ими займитесь.

— Но я же не начальник лагеря,— сказал я,— у меня нет нужного опыта!

— Вы отвечаете за них, если у вас есть сомнения, спросите тех, кто вам их прислал.

— Но, милейший, этот кто-то находится, предполагаю, в Греции!

— Вот и спросите в управлении по греческим делам в Берлине,— отрезал голос.

Мудрый ответ. Я поблагодарил и повесил трубку. Несколько секунд сидел и думал, звонить или нет в Берлин. И тут на улице вдруг появилась бригада еврейских метельщиков. Пьяные дети бросили свой футбол и встали на тротуаре, откуда смотрели на евреев как на каких-то животных. Евреи поначалу смотрели в землю и тщательно подметали под присмотром местного полицейского, а потом один из них, подросток, поднял голову и посмотрел на детей и на мяч, который смирно лежал себе под башмаком одного из этих шкодников. Несколько секунд мне казалось, что они сейчас возьмут да и сыграют — метельщики против пьянчужек. Но полицейский хорошо выполнял свою работу, и через некоторое время бригада евреев исчезла, а дети снова вышли на проезжую часть и принялись играть в свой недофутбол.

Я снова погрузился в работу. В документах говорилось о партии картофеля, которая пропала где-то между вверенным мне районом и Лейпцигом — куда, собственно, партия и направлялась. Я приказал начать расследование этого дела. Мне всегда были подозрительны водители грузовиков. Еще я работал над делом о свекле. Над делом о морковке. Над делом о кофезаменителе. Я приказал позвонить мэру. Один из моих секретарей пришел с бумагой, в которой меня заверяли, что картошка покинула мой район на поезде, а не на грузовике. А везли ее на станцию в телегах, запряженных быками или лошадьми или ослами, мало ли у них там в деревнях животных, но не на грузовиках. Была где-то копия счета-фактуры, но она потерялась. Так найдите ее, приказал я. Один из моих секретарей пришел и сказал, что, мол, мэр болеет и лежит в постели.