7 дней в июне

– Я – крэпасць, я – крэпасць! Вяду бой! Я – крэпасць! Вяду бой!

Молоденький парнишка сухими губами касается микрофона.

– Я – крэпасць!

Его никто не слышит. Армия, которая отступает к Минску. Бойцы, которые стреляют из окон. Командир, которому перевязывают голову…

Никто не слышит.

Да и сам парнишка себя не слышит – грохот разрывов и треск пулеметных очередей.

Он просто хрипит в микрофон:

– Я – крэпасць! Вяду бой!

Хрипит, потому что хочет пить. Но воды нет уже третьи сутки. Все, что есть – относят раненым и к пулеметам. Он устал, он хочет спать. Но не может. Потому что надо хрипеть:

– Я – крэпасць! Вяду бой!

Его голос несется в пространство.

Он закрыл глаза и пытается услышать: «Вас понял! Прием!»

Но ответа нет. И только хриплое: «Я – крэпасць! Вяду бой!» несется через мировой эфир.

Голосу до Луны ближе, чем до штаба фронта.

Радиосигнал наверняка уже добрался до нее. Еще немного и он понесется к Марсу, к Венере, к Солнцу и Юпитеру.

Так и будет.

От передатчика до Луны – одна секунда. До Солнца – восемь с половиной минут. До Марса – двенадцать. До Юпитера – тридцать три. До штаба армии… Вечность.

– Я – крэпасць! Вяду бой!

Через четыре с половиной года эти хриплые позывные достигнут маленькой звезды под названием Альфа Центавра.

В это же самое время на Земле закончится война. Будут стоять полевые кухни и кормить вражеских детей, будут играть гармошки, будут звенеть орденами эшелоны, возвращаясь домой.

А голос будет нестись через пространство:

– Я – крэпасць, я – крэпасць! Вяду бой!

В пространстве нет времени. Слово изреченное – вечно. Оно несется к краю Вселенной и пусть тот парнишка, который хрипел эти слова, уже не жив телесно, но живы слова его – пусть он еще раз скажет:

– Я – крэпасць! Вяду бой!

За три дня до этих слов далеко-далеко от этой крепости родится девочка. Она будет расти в голодное, злое и отчаянное время. Она будет ходить в школу, и кататься на санках. Она будет плакать по отцу, не пришедшему с войны, и радоваться цветам мать-и-мачехи.

А хриплый голос безымянного парнишки будет лететь сквозь пропасть вакуума:

– Я – крэпасць, я – крэпасць! Вяду бой!

В столице люди будут стоять мертвой толпой у гроба умершего вождя. Девочка же опять будет плакать, прильнув к большущей тарелке радиоприемника:

«Вчера, пятого марта…»

А где-то далеко-далеко все еще несется хриплое:

– Я – крэпасць, я – крэпасць! Вяду бой!

Однажды, человек помчится вслед этому голосу.

Но не успеет. Человек выйдет на околоземную орбиту, высадится на Луну, выйдет в скафандре в открытый космос, пошлет своих смешных механических каракатиц собирать инопланетный грунт.

А голос будет лететь и лететь через вечный холод.

– Я – крэпасць, я – крэпасць! Вяду бой!

Камни порастут травой. Кости сами уйдут в землю. Гильзы позеленеют.

Но кирпичи будут кровить буквами:

«Прощай, Родина. Умираю, но не сдаюсь!»

– Я – крэпасць, я – крэпасць! Вяду бой! – он все еще несется по космосу.

Он все еще хрипит обшелушенными губами.

Девочке уже двадцать пять. Она ведет своего первого сына в ясли. Сборная страны по футболу берет бронзовые медали на чемпионате мира. Кеннеди, Куба, «Битлз» и целина. И высоко-высоко:

– Я – крэпасць, я – крэпасць! Вяду бой!

А небо синее-синее…

Голос связиста уже задел Полярную Звезду, Пояс Ориона, Волосы Вероники и прочие Плеяды. Зазвенела высокой тоской небесная струна. На сотую долю микрона сдвинулась небесная ось.

Но голосу все равно.

Где-то там приняли новые Конституции. Началась очередная Олимпиада. До свидания, наш ласковый Миша! Здравствуй, наш Миша новый! И будь ты проклят!

Голос так далеко, что его уже давно забыли.

Он все еще ведет бой. Он все еще – «крэпасць!»

«Крэпасць» все еще сражается под шквальным огнем, под чудовищными бомбами, под огромными снарядами.

Уже нет той страны, уже и народ-то истончается, а связист все еще сидит у микрофона:

– Я – крэпасць, я – крэпасць! Вяду бой!

Где-то там его внуки убивают его детей. А он?

А он не убил ни одного врага. Он просто сидел около радиопередатчика и хрипел, и шептал:

– Я – крэпасць, я – крэпасць! Вяду бой!

Пыль такая, что нечем дышать. Жара такая, что уже нечем потеть. Бой такой, что стволы плавятся.

– Я – крэпасць! Вяду бой!

Это были его последние слова и они все еще летят через Вселенную.

Та девочка уже стала старушкой. И внуки ее уже готовились стать отцами, когда охрипший голос обогнул Вселенную и вернулся.

– Я – крэпасць, я – крэпасць! Вяду бой…

Молитва.

Нерв.

Невидимый провод.

– Я – крэпасць, я – крэпасць! Вяду бой!

Провод, замкнутый через поколения.

Кровью замкнутый.

Смертью замкнутый.

Жизнью замотанный.

Связистом неизвестным и неузнанным.

Кто у нас сквозь дождь и грязь? Наша доблестная связь. Связь между отцами и детьми. Между внуками и дедами.

Между нами.

– Я – крэпасць, я – крэпасць! Вяду бой!

– Я – крэпасць…

– Вяду бой!

Вечный бой.

Внезапно налетевший ниоткуда вечерний ветер скрипнул висящей на одной петле створкой окна разгромленного стационарного поста милиции. Стены в щербинах от пуль, выбитые стёкла, россыпь стреляных автоматных гильз на бетонном полу коридора. Запах крови и пороховой гари. И ни души. Лишь из распахнутой, попятнанной пулевыми отметинами двери сгоревшего патрульного «форда» свешивалось нечто, отдалённо напоминающее человеческое тело.