Чтение онлайн

— Не переживай, — сказал Дима, оторвавшись от ее губ. — Скоро.

Марина улыбнулась в ответ.

Снова пошел снег. Причем не мелкий, как днем, а жирный и крупный, совсем зимний. Он облепил еще не до конца облысевшие ветки деревьев и выбелил асфальтовые дорожки. На траве снежинки таяли, поэтому картинка за окном стала похожа на фотографический негатив.

Они стояли на кухне. Марина лицом к окну, Дима за ее спиной. Его язык путешествовал по шее Марины, а руки — по животу, то поднимаясь к груди, то опускаясь в самый низ. Казалось, что они ее уговаривают. Никакой необходимости в этом не было, но Марина не мешала им. Положив свои ладони на затылок Димы, она тяжело дышала, слегка подрагивая. Монтень вроде бы крутился в ногах, но мозг Марины окончательно исключил его из числа достойных внимания объектов.

— А где Рома? — спросила Марина, сглотнув.

— Вроде в большой комнате спит, — сказал Дима.

— Да? — Марине вдруг захотелось, чтобы хорошо стало не только ей, но и всем вокруг, и она сказал: — Давай тогда не будем его будить. Куда он по такой погоде пойдет. Пусть спит.

— Хорошо, — сказал Дима.

Марину слегка удивило такое быстрое согласие, но потом она подумала, что Дима просто уже не в состоянии адекватно воспринимать ее слова. Она улыбнулась и прикрыла глаза.

В этот момент то ли руки Димы задели какую-то чувствительную точку на ее теле, то ли просто до головы доехал последний бокал вина. Марина потеряла равновесие. Дима придержал ее, не дав упасть. Потом попробовал поднять, подхватив колени, но даже без восьми килограммов тело Марины оказалось слишком тяжелым для него. Он потащил ее к кровати, как пластмассовый манекен в магазине. Тапочки слетели с ног Марины, и пятки неприятно заскребли по линолеуму. Она хотела засмеяться, но даже мимические мышцы уже не слушались.

…ничего не видела. Вроде бы на глазах была черная повязка. Марина вдруг вспомнила, что так же поступил герой из недавно прочитанного романа, название которого затерялось где-то в глубине мозга.

— В этот момент зрение не нужно, — сказал герой героине. — В этот момент нужны только осязание и слух.

— Снимай, — сказал Дима Марине. Та часть мозга, которая еще была способна функционировать, предложила Марине два варианта — трусики и повязку. Халатика на ней, насколько она могла понять, уже не было. Марина потянулась к лицу, но чьи-то — Димины, чьи же еще, — руки остановили ее.

— Да не ты, — сказал Дима.

Марина на секунду растерялась — сказанное было явно неуместно, — но потом теплые пальцы обхватили ее левый сосок и еще более чувствительный участок тела внизу, там, где заканчивались жировые складки. Марина жадно хватанула кислый воздух комнаты и громко, очень громко застонала. Она хотела что-нибудь сказать, но язык…

…кричал Монтень. Марина никогда раньше не слышала, чтобы ее кот издавал такие звуки. Он не просто кричал, требуя еды или ища компании, а почти выл. Звук этот был настолько жутким, что она совершенно забыла о происходящем. По странной приглушенности она поняла, что Монтень кричит за закрытой дверью ее комнаты. Она очень испугалась. Может быть, того, что кот некстати разбудит Рому и помешает им.

Марина сорвала с глаз повязку и попыталась встать.

— Я прогоню, — сказала она, наконец обретя контроль над речевым аппаратом.

— Не надо, — сказал Дима.

— Почему? — спросила Марина и вдруг увидела за его плечом Рому. Тот держал в руках камеру. — А что…

Но тут что-то взорвалось внутри Марины, по всему ее телу прокатилась ударная волна, и она, выгнувшись, закричала уже сама. Дима начал ритмичные движения, и вскоре в такт им Марина начала повторять короткое русское отрицание, состоящее всего из трех букв, как и то слово, вокруг которого…

…к ее губам, а по телу гуляли, казалось, сразу четыре руки. Марина рефлекторно открыла рот, и тут же что-то уткнулось ей в гортань, а нос неприятно защекотали волоски. Марина дернулась назад.

— Главное, не кусаться, — сказал Дима, — Хорошо?

— Да, — сказала Марина, чувствуя, как две сильные руки наклоняют ее голову вперед, еще одна гладит ягодицы, а другая теребит сосок, вызывая совершенно немыслимые колебания во всем теле. Хотелось только одного — чтобы колебания эти становились сильнее. Марина сложила губы…

…тяжело дышали рядом, кто-то был снизу, кто-то сверху, и оба они были внутри, и, что бы там ни говорили подруги в прокуренных сортирах, что бы ни показывал разнузданный телевизор, что бы ни писали авторы любовных романов, больно не было. Совсем. Марина обнаружила, что тело ее приобрело странную самостоятельность. Хотя она не давала ему никаких команд, оно решительно двигалось в такт движениям окружающего мира, сузившегося до масштаба двух голых и потных мужских тел. Напрягались мышцы спины, живота, ног, мышцы всего тела. Весело колотилось сердце, шумно гоняли воздух легкие, а снизу постоянно прибегали пенящиеся волны, раз за разом обрушивавшиеся на разум.

И вдруг на недолгий, но запомнившийся навсегда момент наступил отлив, пришла ослепительная, ненужная и страшная трезвость. И захотелось, чтобы стало больно. Чтобы предавшее ее тело приносило совсем другие ощущения. Происходящее должно было сопровождаться болью, рвущей, сильной, какая только бывает. Оно должно было сопровождаться болью. Но боли не было. Было совсем наоборот. И именно поэтому Марина снова стала кричать, задыхаясь, всхлипывая и чувствуя, как из ноздрей при каждом выдохе летят сопли, а на губах пузырится что-то липкое.

Краткий приступ зимы закончился. За окном снова была стопроцентная осень — мокрый асфальт, еще зеленая, но уже совершенно неубедительная трава, лысеющие деревья и рассеянная в атмосфере влага, то ли дождь, то ли туман, превращавшая бессмертный солнечный свет в серое свечение.

Андрей сидел на кухне и пил чай. Времени было около половины первого, и, как это в последнее время бывало по воскресеньям, сильно болела голова. Компанию Андрею составлял папа. Он сидел у окна, курил, выпуская струи дешевого табачного дыма в форточку и время от времени поглядывая на боровшегося с чаем сына. Под папиным взглядом чуть сильнее тряслись похмельные руки, а мысль о бутерброде, иногда возникавшая в усталом мозгу, теряла остатки конструктивности.

— Как самочувствие? — спросил папа.

— Нормальное, — ответил Андрей, глядя в чашку.

— Прекрасно, — сказал папа. — Похмелье уже норма, что ли?

— С чего ты взял? — спросил Андрей, делая новый глоток.

— Да вижу, — сказал папа. — Ты делом думаешь вообще заниматься?

— Я занимаюсь, — сказал Андрей. Говорить было тяжело — стоило открыть рот, как желудок сразу сводило. Андрей гасил костерок тошноты чаем. Допив первую чашку, он налил вторую.

— Я вижу, — снова сказал папа. Андрей подумал, что чаще это говорят только пациенты, заканчивающие курс в клинике Норбекова.