Афродита
Шрифт:
— Ты слишком честолюбив, — усмехнулась Кризи.
— Мы все должны вечно призывать благословение богов на милые головки наших прелестных куртизанок! — воскликнул Филодем. — Благодаря вам мы избегаем стольких неприятностей: предосторожностей, сцен ревности, измен... Вы избавляете нас от ожидания под дождем, от веревочных лестниц и потайных дверей, От прерванных в самую важную минуту свиданий, от перехваченных писем и неправильно понятых жестов. Милые вы мои, как я вас всех люблю! За несколько монет вы щедро одариваете нас тем, что другая неумело дает после трехнедельных унижений. Любовь для вас — не жертва, а предмет равноценного обмена между двумя любовниками, и те деньги, что мы вам платим, не могут окупить ваших ласк, ибо блаженство не имеет цены. Вас множество — и мы можем найти среди вас и мечту всей жизни, и минутный каприз, волосы и глаза всех оттенков, губы любого вкуса. Во Вселенной не сыскать любви более чистой и в то же время порочной, чем та, которую вы продаете. Вы нежны, приветливы, любезны — и красивы, красивы! Вот почему я говорю, Кризи, Бакис, Сезо, Фастина, что боги щедро наградили вас, даровав вам талант вызывать в любовниках неутолимое желание, а в добродетельных женах — неутолимую зависть!
Танцы уже закончились. В зале появилась юная акробатка, которая жонглировала зажженными факелами и ходила на руках меж кинжалов, торчащих остриями вверх.
Внимание всех гостей было приковано к ней, и Тимон незаметно придвинулся к Кризи так, что мог касаться ее ног своими ногами, а обнаженного плеча — губами.
— Нет, — тихо вымолвила Кризи, — нет, друг мой.
Но его рука уже скользнула под ее одежды и нежно ласкала пылающую кожу.
— Подожди! — чуть слышно умоляла она. — Нас заметят, и Бакис рассердится.
Юноша окинул зал взглядом и убедился, что никто не обращал на них внимания. Он до того осмелел, что перешел к самым откровенным ласкам, по опыту зная, что уж коли женщина позволит их, то дальше сопротивляться она не сможет. Затем, чтобы окончательно уничтожить последние угрызения уже умирающей стыдливости, он украдкой сунул в руку Кризи кошелек.
Кризи слегка вздохнула и больше не мешала рукам Тимона блуждать по ее телу.
Акробатка тем временем продолжала свои номера. Короткий хитон опустился, обнажив ее бедра и даже живот. Кровь прилила к лицу, глаза лихорадочно блестели, высоко поднятые ноги сгибались и раздвигались, словно руки танцовщицы. Гости учащенно дышали, не сводя глаз с этих белых нагих ног.
— Хватит, — сказала вдруг Кризи решительно. — Ты меня только попусту растревожил! Оставь меня, оставь!
И в то мгновение, когда флейтистки начали традиционную «Песнь о Гермафродите», она соскользнула с ложа и стремительно вышла.
Ракотис
Едва прикрыв за собой дверь, Кризи прижала руку к тому месту, где скопилось ее неутоленное желание, как прижимают руку к ране, чтобы утишить боль. Она прильнула к колонне, заломила руки и простонала:
— Мне никогда ничего не узнать!
Время шло, и она постепенно потеряла веру в исполнение своей прихоти. Просто так, ни с того ни с сего спросить о зеркальце она не решалась. Если Деметриос все же сдержал слово, после такого вопроса подозрение сразу падет на нее, Кризи, — а это гибель. Но терпение ее истощилось, неизвестность истерзала ее! Да еще неловкие ласки Тимона довели ее скрытое бешенство до перевозбуждения, от которого она вся дрожала, и только прикосновение к холодной, гладкой колонне немного утихомирило ее дрожь.
Ей показалось, что еще немного — и она разразится истерическим жутким воплем, — и Кризи испугалась. Она с трудом заглянула в дом и увидела спешившую куда-то Афродизию. Слабым голосом Кризи велела:
— Постереги мои украшения, а я прогуляюсь.
Ночь выдалась душной. Кризи жаждала прохлады, но ни малейший порыв ветерка не принесся осушить капли пота на ее лбу. Она сразу раскаялась, что окунулась в эту жаркую тьму, и нерешительно замедлила шаг.
Бакис жила на самой окраине Брушиена, откуда начинались александрийские трущобы — Ракотис. Здесь жили матросы и египтяне. Рыбаки приходили сюда по ночам, тратили на дешевых женщин и плохое вино те несколько монет, которые получали днем за свой улов.
Кризи постепенно углубилась в кривые улочки этого города в городе, сейчас, ночью, полного шума, смеха и диковатой музыки. Она мимолетно взглядывала в приотворенные двери — и видела комнатушки, где чадили лампы, а в их мутном свете метались на постелях обнаженные тела. Кризи чувствовала себя беспокойно.
Какая-то женщина шла за ней неотступно и настойчиво домогалась ее. Какой-то старик нагло схватил ее за грудь, и она едва отбилась. Какой-то мальчишка подкрался сзади и поцеловал ее в шею. Она почти бежала, взволнованно озираясь и стараясь избегать встречных.
Этот чужой город в знакомом городе таил неизвестные опасности. Она почти не знала путаных улочек, блуждала в проходных дворах. Прежде она бывала здесь только днем и знала лишь один путь: к маленькой красной дверце, за которой изменяла всем своим любовникам в объятиях молодого мускулистого погонщика ослов, которому щедро платила за эти мгновения изумительного наслаждения.
Однако она давно сбилась с пути и сейчас, даже не оборачиваясь, слышала, что ее настигают двое.
Она ускорила шаг. Те, кто шли сзади, тоже заспешили.
Она побежала; преследователи побежали тоже. В панике она свернула за угол, перебежала улицу, снова свернула — и оказалась уже вовсе в незнакомом месте.
Тяжело дыша пересохшим горлом, ощущая, как бьется в висках кровь, на ногах, ослабевших после выпитого у Бакис, она медленно бежала, сворачивая то вправо, то влево, пока не уткнулась в стену, надежно преградившую путь. Рванулась назад — но узкий переулок перегородили два смуглых матроса.
— Куда ты так спешишь, златовласка? — спросил один из них со смешком.
— Пустите меня.
— Конечно, малышка. Ты заблудилась, ты не знаешь Ракотис? Мы покажем тебе дорогу. — И матрос схватил ее за полу накидки.
Она вскрикнула, отшатнулась — но другой матрос поймал в свою огромную ладонь обе ее руки и произнес:
— Спокойней, спокойней! Ты же знаешь, что здесь не любят греков, и никто не придет тебе на помощь.
— Но я не гречанка.
— Не ври. У тебя белая кожа и прямой нос. Будь послушной, если не хочешь быть избитой.
Кризи медленно высвободила руки, не сводя глаз со своего собеседника, а затем вдруг засмеялась и бросилась ему на шею: