Чтение онлайн

В вагоне поднялась отвратительная заваруха, ругань и, наконец, завязалась драка между пассажирами. Субботину и на это раз досталось больше других. Пиджак разорвали в плече. Какой-то благообразный дед с седой бородой разбили Субботину губу своей палкой. Кто-то в давке испортили галстук темной жидкостью, пахнувшей скипидаром. Все могло кончиться значительно хуже.

Милицейский наряд, оказавшийся в другом конце вагона, едва успокоил драку.

Дело обернулось долгим объяснением в линейном отделении милиции. Субботину пришлось по несколько раз отвечать на одни и те же глупые вопросы какого-то сержанта молокососа. Наконец, в отделение явился капитан милиции с круглой, похожей на блин, физиономией. И стал задавать те же вопросы по новому кругу.

Женщина, плюнувшая в лицо Субботину, оказалась жалкой токсикоманкой, лишенной родительских прав. Ну, что с неё возьмешь? Штраф? Бабу заперли в тесную клетку, где она разразилась душераздирающими рыданиями и матерщиной. Но быстро отревелась, отматерилась и крикнула Субботину:

– И ты доживешь до времени, когда твой внук пойдет в школу, – орала токсикоманка. – И так начнет нюхать «Момент». А потом на иглу сядет. А потом сдохнет. Помяни мое слово: твой внук сдохнет.

Этот неутешительный прогноз окончательно добил Субботина. В конце концов, его отпустили, но вечер оказался безнадежно испорченным. Он чувствовал себя усталым и разбитым.

Субботин вышел из метро, когда над городом сгустились вечерние сумерки. Он взял такси, решив не ехать к Кате в разорванном пиджаке и загаженном галстуке. Решил вернуться домой. Сидя на заднем сидении такси, Субботин вытащил из кармана чудом уцелевшую в драке трубку мобильного телефона, набрал номер Уваровой. Извинился, что не сможет сегодня приехать, но не стал объяснять причин и рассказывать о происшествии в метро.

Сказал только, что приедет завтра утром в девять часов. У него есть для Кати приятный сюрприз.

Когда Локтев съехал с шоссе на грунтовку, погода испортилась окончательно. Дорога размокла, глубокие колеи наполнились водой. Ветер гнал по низкому серому небу лохматые тучи, сеявшие на землю мелкий промозглый дождь. До выкопанных в поле ям не доехали всего метров триста.

Но Локтев решил, не рисковать. Если машина утонет в этой грязи, ничем её не вытянешь, тогда хоть в ближнюю деревню отправляйся, по непогоде, по дождю, ищи трактор.

Бузуев с руками, закованными в наручники, недвижимо застыл на заднем сидении и таращил пустые глаза в боковое стекло.

По дороге он придумал несколько, как ему казалось, спасительных фраз. Он хотел сказать: «У меня есть хорошие деньги, мы обо всем сможем договориться». Или: «Если решим дело миром, вы станете обеспеченными людьми». Бузуев начал разговор, когда выехали за кольцевую дорогу.

– Послушайте, – сказал он. – Послушайте…

Его никто не слушал. Локтев, сидевший за рулем, смотрел на дорогу. Старик в шляпе с застывшей физиономий сохранял бесстрастность мороженой рыбы. Все молчали.

– Я вас прошу, выслушайте меня. Я сам жертва. Меня заставили это делать. Вы меня слушаете?

Бузуев просительно посмотрел на старика в шляпе.

Вместо ответа тот больно ткнул его пистолетом в бок. Вдруг все мысли пропали, рассеялись, как туман. Бузуев понял, что не может связать в предложение несколько простых слов. Он опустил руки между колен и всхлипнул.

Почему в тот важный решающий момент жизни, когда нужно оказать сопротивление, чтобы спасти себя, человек вдруг теряет способность к сопротивлению? Почему наступает паралич воли? Почему человек превращается в жертвенного барана? Почему так? Бузуев задавал себе эти бессмысленные вопросы, а потом понял, куда его везут. А когда понял, перестал хоть что-то соображать.

Машина остановилась. Локтев привычным движением вытащил ключи из замка зажигания. Журавлев открыл дверцу и вытолкал Бузуева из машины.

– Дождь сильный, – сказал Бузуев.

Локтев толкнул его кулаком в спину.

– Может, над тобой, сука, зонтик подержать?

Бузуев, сопровождаемый Журавлевым, пошагал вперед, в неизвестность, в чистое поле. Локтев засунул пистолет под ремень. Он обошел машину, открыл багажник, вытащил штыковую лопату и упаковку купороса. И отправился следом.

– Стой, – скомандовал Журавлев.

Бузуев остановился и окончательно понял, пощады ждать нет смысла. Рубашка намокла на дожде, сделалась сырой и холодной. Бузуева начала бить крупная дрожь.

– Сволочи, твари, – сказал он и заплакал.

– Что? – переспросил Локтев.

– Убийцы. Ублюдки сраные. Будьте вы прокляты.

Локтев воткнул лопату в землю, положил на мокрую траву пакет купороса. Сзади он не сильно ударил Бузуева ниже бедер. Колени взрывотехника подогнулась.

Дождь щекотал шею. Бузуев стоял на коленях перед неглубокой ямой, заполненной тухлой водой, и плакал. Слезы бессилия мешались с дождевыми каплями. Журавлев вопросительно посмотрел на Локтева.

– Ты знаешь какую-нибудь молитву?

– Только «Отче наш».

– Я тоже не знаю. Эта молитва не подходит к случаю. Хотя, за неимением лучшего, давай «Отче наш».

Локтев прочитал короткую молитву. Закончив, вздохнул и приставил ствол пистолета к затылку Бузуева.

– От себя хочу добавить, – сказал Локтев. – Эта пуля тебе от тех людей, кого ты взорвал в том кабаке. От них и от меня лично. Аминь.

Локтев нажал спусковой крючок. Грохнул выстрел.

Бузуев умер мгновенно. Пуля пробила затылочную кость и вышла из правого глаза. Труп упал в яму. По воде пошли пузыри. Локтев раскрыл пакет купороса и высыпал его в воду.

Журавлев поплевал на ладони и взялся за лопату.

Минут через двадцать, промокшие до нитки Локтев и Журавлев забрались в машину.

– Одной тварью на свете слало меньше, – сказал Журавлев. – Ты счастлив?

– Почти, – кивнул Локтев. – Для полного счастья остается только вступить в профсоюз. И заплатить первый взнос, чтобы почувствовать себя полноправным членом. Есть такой: профсоюз палачей?

Вернувшись в квартиру Мухина, Локтев принял горячую ванну.

Он долго сидел в воде, отмокал и листал иллюстрированный журнал. Он насухо вытерся полотенцем, накинул халат. Затем взял ножницы, вырезал из журнала репродукцию картины Дали «Кровь слаще меда». Конторскими скрепками пришпилил репродукцию на видном месте, над диваном. Мухин, сидя за столом, расставлял на доске шахматные фигуры.