Чтение онлайн

Совершенное подобие подземного огня, увиденного мною в тех самых снах.

Что уж там он говорил дальше, какие сокровенные смыслы сплетал, я не очень уяснил себе. Что бывает огонь небесный – это бессмертие. Дух от Бога, как говаривали раньше. И – огонь земной: душа живая. То, что отличает один вид материи от другого и отвечает за обмен с окружающей средой. (Откуда Хельм научной терминологии поднабрался? Не иначе, когда Леон пытался заговорить ему зубы.) И вот эта-то земная душа приходит не только от почвы, не от одних недр, но от молний и со звёзд.

– Она – часть того мира, в котором мы себя мыслим, – объяснял он. – И таков любой огонь. Я так думаю, что именно его мистики называли «искоркой» и считали даром Божьим. Привести в качестве возражения слова Мейстера Экхарта у меня не получилось, ибо дальше Хельм стал распространяться о совсем иных и весьма конкретных вещах. Хотя вполне завиральных.

Именно – о том, что во время зачатия Сэлви одна прыткая искра из топки проскочила между нами с Абсаль и внедрилась в оплодотворённую яйцеклетку наподобие вируса. И что оттого наша гамадриада отзывается на голос флейты точно так же, как змея-гамадриад.

– Погоди. Если Леонтин сказал тебе такое – это тоже враньё. Кобры под дудочку не танцуют.

– Я могу и перепутать сравнение с утверждением. По крайней мере, Вульфи говорил, что сестре нравятся разные там сопелки и свиристелки, а некоторые действуют на неё почти как манок. В этом она похожа на прочих разумных животных, с коими Леонтин экск… экспериментировал.

Оговорки у Хельма значили много и даже очень много – я уже имел возможность в том убедиться.

– Погоди. Эта окарина заточена под неё?

– Отчасти. В ней есть нечто колдовское. Ох, Анди, я снова начал путаться. В ней – то есть в свирельке. Её слушает большинство ручных зверей. Не слушается – просто любит.

– А почему саламандра? И камень?

– Символика, я так понял. То, что само сродни пламени, огнём очаровывается, но в огне не горит.

– И «нечто колдовское» имеется в самом девочке. Она и растение, и животное, и сумр… И саламандра.

– Саламандрами в моем краю ещё называли прекрасных дев-оборотней, живущих в жерле вулкана, кузнечном горне, просто в камине, – отвечал Хельм. – Я знавал таких ведьм, которых бесполезно было жечь. Слишком они были изменчивы по своей природе.

Подобные кровожадные намёки неопределенного вида и цвета были у Хельма нередки, я уже привык, что он сыплет ими, как горохом, и обычно пропускал между ушей.

Но тут я их насторожил:

– Друг, ты что, снова вычислил уклонение? Как тогда в парме?

– Не обращай внимания. В конце концов мы с Леонтином сошлись, что не след оставлять такой мощный артефакт в руках мальчишек.

– Его, Вульфи и других завсегдатаев зверино-самоцветного клуба.

– Угу. Девочек они в свою авантюру не вовлекли – те куда более расчётливы, а, может статься, и жалостливы.

– Всё равно они сплошь ведьмы, – буркнул Хельм. – Так просто не ухватишь.

– Насчет артефакта, кстати, не пояснишь?

– Лёвушка объясняет дело так. Они пробовали самые различные материалы и формы: кое-что ты видел и здесь. Там ещё и ультразвук работает, ты уловил? Замкнутый контур показался им более древним и оттого перспективным. А однажды кто-то из детишек впал в сабспейс… Тьфу, в транс. Прямо за столиком, где вытачивал сувениры. Боры, между прочим, надо все время охлаждать водой – иначе самый прочный сломается или расплавится. Очнулся наш герой, когда полость была просверлена почти насквозь, от хвостика до ротового отверстия – ящерка ведь крохотулечная. Прочие дырки – плод вдохновения самого Леонтина. Он ведь её самую малость очеловечил, саламандру.

– Сложности какие. И что – сыграть на этом пробовали? Отчего она висела на шее, будто судейский свисток?

Хельм помолчал.

– Да. Один-единственный раз и не во всю силу. Я.

Я посмотрел на него с выражением.

– Анди, мне показалось, что вся земля всколыхнулась. Ребята уверены, что это головокружение – ну, как бывает, когда надуваешь ртом воздушный шарик.

– Прелестно.

И вот после этого моего слова я понял, что моя судьба, наша с Хельмом судьба – проверить.

Прямо здесь и теперь. Пока наши дамы мило беседуют с Великим Ясенем.

Словом, я сделал почти то, что мой сын. В смысле – вышел за порог полуодетый и босиком, держа в руке крошечную свистульку, – Хельм держался позади и страховал – и стал рядом с моим лесным семейством. Иглы сеянцев за последние дни чуть выросли и достигали щиколоток.

Надо заметить, что любой сумр интуитивно овладевает любым орудием и оружием, в том числе музыкальным. И вот я перевернул игрушку, поднёс ко рту и подул, закрыв пальцами три отверстия из четырёх.

Звук получился как от челесты или стеклянной арфы: хрупкий, ясный и чистый. Я стал наугад перебирать лады пальцами, пытаясь определить возможности инструмента, – и был вознаграждён нестройным, но удивительно пышным аккордом. Потом – еще одним, куда более гармоничным. Теперь я бы мог изобразить любую мелодию – если бы её знал.

Однако нечто иное вошло в меня, и удивительной красоты переливы и трели задрожали в воздухе, гроздьями повисли на ветвях, упали вниз. Снова и снова. Возникая и растворяясь мыльными, радужными пузырями. В них не было протяжённости, свойственной песне: оттого они казались неподвластны времени.

Я прикрыл глаза, но тем не менее заметил, что трава растёт и выкидывает побеги в разные стороны. Тонкие побеги с округлыми жёсткими чешуйками заплели всю поляну, некоторые стали толкать меня – мягко, будто желая позабавиться.

И я стал на поверхность обеими ногами.

Может быть, это она колыхнулась подо мной? Когда на нынешнем Севере кедровый стланик образует свои многокилометровые подушки, по ним можно не то что ходить – ездить на нарте.

Только вот Хельм потряс головой, будто отгоняя наваждение, и как-то слишком вовремя схватил меня за локоть.