Чтение онлайн

У меня никогда не было «большой и сильной мамы», поэтому ее заменяла бабушка. Первая злилась на вторую. Помню их разговоры по телефону в те редкие моменты, когда мать забирала меня, и мы вместе ехали покупать мне что-то из обновок. Я не любила эти поездки. Они были пропитаны холодом и боязнью реакции мамы на неосторожное слово или действие. А ещё она постоянно злилась на бабушку. Считала, что она отнимает меня у неё и настраивает против, когда все было с точностью наоборот. «Твоя вина в том, что мой собственный ребёнок отстраняется от меня. Ты говоришь ей то, чего не должна. И тебе должно быть совестно, потому что ты настраиваешь ее против родной матери. Между нами пропасть. По твоей вине».

Бабушка ей все прощала: «Бог ей судья. Нельзя делать друг другу плохо. Мы ведь одна семья. Просто она у тебя нервная. Из-за жизни такой». Но я-то знала, что в глубине души у неё тоска и боль от услышанных слов. Постоянно хотелось защитить ее, но что могла сделать девочка восьми лет?

Мы с матерью не контактируем. Два чужих человека, разделенных каньоном, через который невозможно проложить мост и добраться к друг другу. Она меняет мужчин, у неё очередной неудачный брак, подрастающий ребенок и стойкий иммунитет к чужой боли. «Ты должна простить ее за все, тогда телу станет легче, Вивьен. Попробуй. Ради себя. Непрощение разъедает душу, делает ее вязкой. Трудно прощать, но ты должна найти в себе силы. Позволь этому случиться. Отпусти обиды».

Время идёт, а я по-прежнему не могу сделать это, позволяя старым обидам выгрызать из меня куски. Голова понимает, что глупо расстраиваться и злиться на то, что уже невозможно изменить, а вот сердце… сердце мечется в груди, не поддаваясь, как бы сильно я не упрашивала его послушать меня.

В среду под кроватью нахожу томик стихотворений Бродского. Потрёпанная обложка, пожелтевшие листы, словно их пропитали кофейной гущей, и наши «письма» друг другу под каждым стихотворением.

Его любимое – «Одиночество». Он любил читать мне, положив голову на мои колени, пока я смотрела на него влюблённым взглядом, жадно наблюдая, как шевелятся его пухловатые губы, изредка дрожащие в полуулыбке на каком-то отдельном месте или слове, а горячая выбритая щека ласкает кожу обнаженных колен.

Мы оставляли друг другу послания. Прямо в книге. Простыми карандашами, иногда – ручками. Читали ее, когда скучали друг по другу. Книга была связующей ниточкой.

Под своим любимым стихотворением он оставлял больше всего «записочек». Подтирал старые ластиком и на их месте оставлял новые. Своим каллиграфическим почерком, в котором буква «А» больше смахивала на «Т» и первое время мой мозг отказывайся воспринимать правильность твоих слов.

«Когда теряет равновесие твоё сознание усталое, когда ступени этой лестницы уходят из-под ног, как палуба…» было практически перечеркнуто и мелкими буквами дописано, чёрной ручкой, чтобы невозможно было стереть, пропитывая бумагу чернилами: «Когда я встретил тебя, я обрёл нечто большее, чем твёрдую почву под ногами. Ты моя стабильность и желание жить отныне правильно, согласно законам. И первый из них – закон притяжения, потому что если ступени моей лестницы способны уйти из-под ног, то только от вида тебя».

Я не хочу позволять себе плакать. Проглатываю колючий ком и ногтями повторяю очертания букв и слов, подобно слепой, способной лишь чувствовать. Мне хочется знать, что он обрёл свой покой, но вместе с тем я корю себя за то, что позволила его лестнице рухнуть, не сумев удержать.

Виню себя за то, что давала ему так мало любви. Или мне так кажется под давлением тоски и сожалений? Человек так устроен, что вспоминает о своём умении давать только в те редкие случаи, когда принимать больше некому. Я хотела бы отмотать время назад и позволить ему забрать все, что у меня есть. Раздарить ему всю себя по частям. По мелким осколкам и неровным фрагментам. Поделить свою душу на половинки и начинать своё утро не с поцелуев в плечи, а с дарением ему важной части себя.

Я любила его голос. Его уместные интонации и красивые паузы, чтобы оторваться от книги и взглянуть на меня. Тепло и влюблённо. Словно я была его лучшим воспоминанием о детстве. Погладить мои ноги, перекинутые через его и вновь вернуться к практически заученному наизусть сборнику. В такие моменты мое сердце умирало от любви к Маттео, задыхаясь, я летела со скалы своих чувств вниз, не зная, что вместо горной глубокой реки меня ожидают острые колья, пронизывающие тело. Приходится носить их в себе, продлевая минуты до гибели.

«Ты любишь Вирджинию Вульф, женщину, которая была не в себе. Почему?». Я откладывала книгу, смеялась и переворачивалась на живот, смотря на него абсолютно вовлечённым взглядом: «Она умела чувствовать жизнь. Ее перекаты и переливы. Скорее, она была самой зрячей из всех, отдавая предпочтение не розовым очкам, а действительности, не боясь набить себе большое количество синяков, потерявшись в пространстве». Он склоняется ко мне и оставляет невесомый поцелуй меж ключиц, пока я довольно жмурюсь, перетягивая его на себя и переворачиваясь на спину. Он смеётся, и его звонкий смех отголосками вибрирует в моем животе.

Маттео работал в галерее. Организовывал выставки для начинающих художников. Много курил и часто пропадал на работе. Его проекты пользовались успехом. Сегодня мне звонят оттуда и просят забрать его вещи. В такие моменты кажется, словно весь мир начинает идти против, стараясь напомнить ещё больше о случившемся, чтобы не было возможности расслабиться хотя бы на секунду.

Я стою на остановке. На улице дождь. Ливень пеленой застилает все вокруг, от чего дальше своего носа практически не видно. Мимо проносятся легковушки на бешеных скоростях, бросаясь брызгами из луж. Зонт не спасает, и волосы частично промокли. Навес усиливает звуки в тысячекратно, создаётся ощущение, словно виски сдавливает тисками, потому что теряешься в этом шуме и ловишь дезориентацию.

Автобус задерживается на десять минут, и мне приходится закурить, вглядываясь в толпу людей, когда светофор загорается зелёным, а машины спешат пропустить, гудя моторами и порождая ещё больший шум. Я пытаюсь увидеть его среди них. Различить знакомые черты, махать руками и кричать, что я здесь: «Ну же, увидь меня и забери в свои объятия». Но Маттео среди них быть не может. Хочется купить бутылку «Буссо» и разделить его с Ло этим вечером. Одной оставаться не хочется, словно у меня рак лёгких и в любой момент я могу начать задыхаться, но никого не останется рядом.

В галерее меня встречает приветливый мужчина: длинные усы и выбритая голова бросают контрасты на его персону, взгляд светится доброжелательностью и теплотой. Никакого сочувствия, никаких попыток состроить великую скорбь в противовес моей – я благодарна ему за это.

На нем костюм отечественного производителя и связка ключей в руке, которую он покручивает, напоминая волшебника, способного отворить любую дверь. В мою новую жизнь – тоже.

– Я Георгий. Мы с Вашим молодым человеком хорошо знали друг друга. И он многое рассказывал о Вас. Я проведу в его «убежище лучших идей», как он любил выражаться о своём кабинете. Мне не за чем путаться под ногами. Оставлю Вас.