Чтение онлайн

Шатер из простыней не обладал звукоизоляцией. Горячие девчонки кричали, визжали и плакали за непрочными полотняными стеночками, сотрясая двухъярусную шконку так, что весь отряд мог на слух воспринимать подробности процесса их соития. «Страдалки» отчаянно завидывали и, забравшись под одеяло, занимались мастурбацией. Но правила приличия при этом не нарушались.

На виду использовали только «шкур». «Олег Иванович» раздевалась догола, обнажая криво вытатуированный внизу живота мужской половой орган, явно преувеличенных размеров, и вразвалку направлялась в «шкурный» куток, держа в руке деревянного двойника своей татуировки. Добычей кобла и отрядных «ковырялок» становились «машки» или «чушки», «задрочками», понятное дело, брезговали. На очередную жертву «Олег Иванович» набрасывалась как зверь: рычала, стонала, кричала, остервенело молотя деревянным пестиком в живой ступе, которая зачастую не выдерживала такого обращения и заливалась кровью.

Маркиза бесстыдно расставлялась на своей кровати, а одна или сразу две «шкурки» вылизывали ей чувствительные места. Ее это особенно не заводило, она только улыбалась презрительной улыбкой и, казалось, ловила кайф не от ощущений, а от унижения «чушек». Кстати, несмотря на влюбленность многих «правильных» девчонок, постоянной «половинки» у нее не было.

А Светка и Зойка не отличались особым темпераментом, поэтому никаких африканских страстей в их «семейном» шатре не разыгрывалось. Иногда для порядка лазали пальцами друг в друга, но постепенно перестали делать и это. Имитировать семейную жизнь, впрочем, было необходимо, поэтому они регулярно занавешивались и лежали голыми, вяло раскачивая шконку и перешептываясь «за жизнь».

Светка отбывала трешник, год она уже разменяла. Зойке предстояло размотать два года. В принципе они могли освободиться одновременно по сроку, если не уходить на УДО. Взысканий у Светки не было, и она подумывала о том, чтобы «откинуться» до срока, хотя у «правильных» девочек это считалось западло: надо отбывать срок «звонком» – сколько написали в приговоре, столько и отсидеть, чтобы не зависеть от ментов и не заискивать перед ними. Обе понимали: если Зойка останется одна, без поддержки, ей придется плохо.

– Ништяк, продержусь, – бодрилась она. – Возьму вилку и воткну какой-нибудь падле в ливер!

– И по новой раскрутишься...

– Ну в руку воткну, пусть в ДИЗО подержат... Пересижу. – Обе подавленно замолчали.

Снаружи, за полотняными стенами «семейного шатра» громко рассказывала историю своей жизни Маркиза.

– Я на суду была как картинка... Накрасилась, в камере мне лучшие вещи дали... Как спустят в перерыве в «козлятник», сержант из конвоя чуть на меня не кончает! «Дай, – говорит, – хоть на пол шишки вставлю, я тебе тут же побег устрою!» А я ему отвечаю: «Ты лучше, козел, своим солдатикам повставляй на полную!»

Все понимали, что Маркиза нагло врет. Поссоришься с конвоем, и дело – труба. Не выведут тебя в туалет, обоссышься, и никакие «лучшие платья» не нужны. Да и другие рычаги у них есть, чтобы небо с овчинку сделать. Поставят, к примеру, автозак на солнце и продержат тебя в нем лишний час... Или на морозе... Или сигареты отберут. А тут наоборот – соснешь пару-тройку раз, пачка в кармане, кури сколько хочешь...

Солдаты голодные, до мохнатки злые и своего добиваются где угодно: в автозаке, пока в суд везут, и то норовят отросток через решетку просунуть, а уж на этапе в вагонзаке... Зато уж потом, когда в зону попали, про бабью радость можно забыть. Здесь и начальник – женщина, и заместители, и начальники отрядов, и воспитатели – словом, весь персонал. Только коблы с татуировками и деревянными елдаками... Деревяшка – она и есть деревяшка, под нее только «шкуры» попадают. В «семьях» любовно шьют маленькие мешочки, наталкивают их горячей кашей – и пошло дело! Только каша не всякая годится – гречневая или лучше перловая, они форму держат. А пшенка или манка... От них никакой пользы!

– Я за что его убила? – продолжала распространяться Кислова. – За измену. Он за моей спиной с одной шалашовкой спутался. Я и не выдержала...

Это тоже была ложь. Она толкнула фуфло, будто знакомые ребята могут задешево пригнать из Германии хорошую машину. Приятель принес деньги, положил пакет на стол, а Маркиза протягивает ему шампунь: вымой голову, волосы грязные... Он и пошел мыть. Думал, наверное, что после этого она ему даст. Намылился, открыл по какому-то наитию глаза, а в зеркале Маркиза с перекошенной харей и занесенным для удара кухонным топориком... Хрясь! И разрубила грудную клетку. Он в горячке оттолкнул ее и выбежал из квартиры, еще пакет успел схватить... А на улице упал и через пару часов умер в больнице. Но дать показания успел... Светка сняла простыни.

Маркиза сделала приглашающий жест.

– Идите, девочки, послушайте про мою судьбу...

– Сейчас, Люда, идем, – ответила Светка.

На соседней шконке Жало за пару банок консервов делала наколку одной из «машек». Три обычных иголки были связаны белой ниткой, Жало окунала острые концы в банку с тушью и наносила очередную точку. Точки должны были образовать яблоко с черенком и листиком, под ним курчавилась надпись: «Петя, 1 января 1993 г.» – дата, когда неизвестный Петя сломал «машке» целку. На лежащем рядом образце яблоко выглядело красивее и ровнее, чем на девичьем бедре.

Это дело обычное: чтобы сделать хорошую наколку, нужен большой опыт и крепкая мужская рука. В женских зонах картинки гораздо примитивнее, да и выполнены намного грубее. А у малолеток опыта и вообще с гулькин хрен... Поэтому чаще колют тексты или хитроумные сокращения с двойным смыслом, например «Лебеди». При чем здесь птицы? Да ни при чем. На самом деле это значит: «Любить его буду, если даже изменит». Или на внутренней поверхности бедра банальное: «Только для мужа». И стрелочка, чтобы никто не засомневался, что именно имеется в виду. Противоречивость надписей никого не смущает: на левой ляжке можно пригласить всех: «Добро пожаловать», а на правой предупредить: «Посторонним вход воспрещен».

Светке еще на воле один мужик наколол на жопе мушку, больше она украшаться не хотела. В зоне оно вроде как престижно и авторитету способствует, только домой вернешься, а там все по-другому: разденешься, и сразу видно, что срок мотала. По-хорошему, с наркозом, сводить их очень дорого, девчонки мешают марганец с серой, мочат водой и прибинтовывают к нужному месту – слой кожи и разъедает... Со второго-третьего раза можешь отделаться от своей красоты, только рубец-то все равно на всю жизнь останется. Потому она и Зойку отговаривала, но та, дуреха, решила на бедре наколоть тюльпан, обвитый колючей проволокой, – это означает, что шестнадцать лет исполнилось в зоне.

«Семья» у Светки с Зойкой оказалась крепкой, за год ни разу не поссорились. Перед тем как Светке уйти на УДО, они с «половинкой» порезали пальцы, смешали кровь, накапали на бумажку с клятвой верности друг другу, а бумажку сожгли и пепел развеяли по зоне. Теперь они по зоновским понятиям стали как родные. И одна ни при каких обстоятельствах не могла предать другую.

Приятель Кривули Каратист оказался действительно здоровенным парнем – под метр девяносто и за сто килограммов веса.